Rambler's Top100

3/2008

ЦЕРКОВЬ В МИРЕ

Питомцы Клементинума. Чешские миссионеры в Латинской Америке

Лариса Тананаева

Театр Карлова моста

Отцу Октавио Санчес-Ландину S. J.,
миссионеру, в знак глубокого уважения

Карлов мост в Праге привлекает множество народа: местные и приезжие любуются Староместской и Мостецкой башнями, фотографируются, болтают, сидя на пьедесталах статуй, которые населяют эту сердцевину Праги с середины XVII века, делая её неповторимой. Известный кубинский писатель и культуролог Алехо Карпентьер выделял среди изобилия пражских памятников именно Карлов мост, где "бесчисленный ряд скульптур", складывается в "подлинный теологический театр в абсолютно барочном стиле".

Одно из лучших украшений Карлова моста – скульптурная группа св. Франциска Ксаверия, первого миссионера-иезуита, "апостола Индии", сподвижника Лойолы, уже в 1541 году (орден был основан в 1540) отправленного им в восточные страны и после десяти лет миссионерства нашедшего последнее упокоение в Гоа. Великолепная работа Фердинанда Максимилиана Брокофа (1711). Напротив неё находилась такая же монументальная группа, посвящённая генералу ордена – св. Игнатию Лойоле.

Обе названные скульптуры были возведены на средства богословского и философского факультетов Клементинума – в XVII–XVIII веках в этом обширном комплексе располагалась одна из главных иезуитских коллегий Центрально-Восточной Европы, второй по масштабам ансамбль после Пражского Града (в её орбиту входил в XVII веке и Карлов университет). Здешние учёные и теологи принимали прямое участие в разработке образов св. Франциска Ксаверия и св. Игнатия Лойолы. Программным было и введение в группу св. Франциска Ксаверия представителей, как мы сказали бы сегодня, "третьего мира", в большинстве своём языческого, христианизацию которого Католическая Церковь считала своей первейшей задачей. Скульптура изображает крещение языческого царя, видимо, индейского, над которым святой высоко поднимает сияющий в небе крест; ступенчатую плиту, на которой происходит обряд, поддерживают четыре мощных фигуры, играющие роль атлантов: "негр, индеец, татарин, японец", как сообщается в надписи на пьедестале. "Проповедь Католической Церкви была обращена ко всем людям, независимо от происхождения, цвета кожи и культурно-этнической принадлежности", – подчёркивает современный учёный.

Брокоф нашёл смелую и благородную форму для выражения главной идеи памятника, изобразив человека – будь он белой, чёрной или любой другой расы – как носителя духовной энергии, обладающего совершенной телесной оболочкой, если он просвещён светом веры Христовой. Ни капли ущербности или приниженности нельзя усмотреть в образах этих новых христиан, несущих вместе с миссионером огромный труд всемирной евангелизации, который символизирует тяжёлая каменная плита, опирающаяся на их плечи.

Христианский универсализм, окрасивший чешское барокко, был непосредственно связан с миссионерской харизмой Праги. Именно в XVII – середине XVIII века, время расцвета барочного стиля, чешские миссионеры-иезуиты активно развивали свою деятельность за океаном, в далёких пределах Мексики, Перу, Индии, Китая. Художественным воплощением и символом этой страды и стала скульптура св. Франциска Ксаверия, который со времён его канонизации в 1622 году считался прямым покровителем миссионерских трудов. Его именем называли африканские и парагвайские миссии и корабли, переправлявшие священников за океан, оно встречается во всех дошедших до нас письмах миссионеров, к нему взывали во время шторма или долгого штиля, с этим именем на устах боролись с пиратами на море и преодолевали самые трудные испытания в чужих далёких землях.

Чехия входила тогда в состав Священной Римской империи, управляемой австрийскими Габсбургами – прямыми родственниками испанских. Отсюда и происпанская ориентация высших слоёв и духовенства чешского общества, и интерес к Новому Свету, где духовная конкиста шла рядом с военной. В 1664 году генерал ордена Иисуса Павел Олива сообщил своим подчинённым, что "Совет по делам Индий" ("Новой Индией" тогда называли Южную Америку) дал позволение иезуитам, находящимся на территории империи Габсбургов, участвовать в заокеанских миссиях (раньше к этому труду допускались только испанцы и португальцы).

Первая большая группа миссионеров из чешской провинции ордена отправилась в Америку в 1678 году. Впоследствии миссии отбывали регулярно, с 1684 года почти ежегодно. Самые большие группы направлялись в Мексику, Перу, Чили и на Филиппинские и Марианские острова.

Посланцы Клементинума и других чешских коллегий показали себя превосходными тружениками на избранной ниве. Они всегда изучали язык того народа, среди которого работали, справедливо видя в этом ключ к успеху евангелизации; они строили церкви, ставили театральные представления на священные темы, обучали грамоте, музыке и рукоделиям. Некоторое представление о том, из чего складывалась работа миссионеров, дают их письма ректору коллегии или друзьям по ордену.

Мы остановимся на двух фигурах, которые помогут полнее представить себе и ту эпоху, и деятельность чешских миссионеров. Это Индржих Рихтер и Франтишек Боруня.

Пламенный Рихтер

Индржих Вацлав Рихтер (1652– 1696) родился в Простеёве, отец его служил чиновником в имении князя Карла Лихтенштейна. Рихтеры были достаточно обеспечены, и юношу отправили на обучение в Оломоуц. В ту пору в Оломоуце было очень сильно влияние ордена иезуитов, и юноша, нарушив планы родных, решает вступить в орден. Этот путь был типичен для молодёжи определённого духовного склада. Семья Индржиха была против, отозвала его домой, но увещания и наказания не помогли: юноша тайно бежал в Оломоуц. Однако местные отцы-иезуиты не решились принять в орден пятнадцатилетнего мальчика, опасаясь скандала; тогда он пешком отправился в Брно, к Даниэлю Крупскому, главе чешской провинции ордена. Тот, поговорив с ним, принял его в орден, и в 1670 году Индржих принёс первые обеты.

Рихтер продолжал учиться, получил в Праге звание магистра философии, затем – теологии. Преподавал в пражских иезуитских коллегиях (в том числе поэзию), а в 1683-м стал священником. Он начал свои миссионерские труды здесь же, в Праге. Служение, однако, довольно быстро прервалось: молодой священник был избран для зарубежных миссий.

Как многие миссионеры Клементинума, Рихтер отбыл сначала в Испанию, оттуда через океан – в Картахену, из неё – в Санта Фе (Бразилия), а уже оттуда – в Кито (нынешняя Боливия) и наконец в горный Мараньон, район верхнего течения Амазонки. По его письмам можно проследить трудности этого пути и ощутить шквал новых впечатлений, поначалу ошеломлявших молодого чеха. "Кто бы поверил, что на самом экваторе могут быть такие большие заснеженные горы?" – поражался Рихтер. Горы сменялись пустынями: "Часто нам в течение одного дня приходилось переноситься из трескучей зимы в знойное лето и наоборот"... Плывя в каноэ по огромным рекам, они "порой целыми днями не видели берегов. (...) Весёлое зрелище часто доставляли нам огромные крокодилы, которые с раскрытой хищной пастью, развалившись, лежали тут и там, на берегах и островах, греясь на солнце, а когда мы приближались, уползали в воду. Снова и снова, особенно по ночам, нагоняли на нас страх тигры (ягуары. – Л. Т.) своим рёвом. (...) Солнечный жар в этих местах особенно сильный и так разжигал в некоторых из нас кровь, что нам казалось, будто мы сидим в муравейнике. (...) Москитов было здесь такое великое множество, что они полностью покрывали нам лица, особенно если приходилось переправляться через какую-нибудь реку, когда не знаешь, что делать: то ли нащупывать брод, то ли отгонять этих москитов. Здесь принято ходить в сандалиях, сплетённых из верёвок, которые называются альпаркатес, и у тех, что шли в них, босые ноги и руки от укусов москитов становились такими, точно их бичевали, а ноги распухали и сильно болели. К этому добавились постоянные дожди, идущие днём и ночью. Вымокшие за день одежды за ночь не просыхали, но мы, надевая их, как были, мокрыми, отправлялись снова в путь, и нельзя было ни останавливаться, ни отдыхать, ибо еда у нас уже была на исходе. Среди всех этих трудностей мы размышляли о божественных вещах, и тогда невзгоды начинали казаться нам розами и одиннадцать дней пути показались одним днём; больше всего радовало то, что нам удавалось каждый четвёртый день служить Святую Мессу".

Путевые письма Рихтера представляют нам новооткрытые страны, их природу и обычаи, какими они виделись человеку из Центральной Европы, выросшему в другой среде, почти в другом мире. Они могли бы существенно дополнить тогдашние описания путешествий европейцев на американский материк, ещё девственный, сохранивший многие черты своей автохтонной природы и культуры. К тому же, это взгляд человека религиозного, взгляд священника, отличный от взгляда конкистадора или новоявленных энкомендеро – помещиков и вездесущих чиновников.

"Нам не нужны богатства этих недр, – писал Рихтер. – Мы ищем здесь ценности более дорогие, чем золото. Вот если бы иметь ту веру, что "с горчичное зерно", и сказать одной из этих золотоносных гор: "Перенесись в Европу!" – чтобы доставить средства на дорогу стольким миссионерам, сколько их нужно в этих местах!"

Поразительна духовная устремлённость Рихтера, не покидавшая его ни на минуту, а, напротив, возраставшая с новыми и новыми трудностями, то и дело возникавшими на его пути. Кажется, он даже радовался им.

После многих испытаний, пустившись в путь в декабре 1684 года, Рихтер в августе 1685-го добирается до места и теперь описывает подробно обитающие здесь племена и первые впечатления от встречи со своими уже не воображаемыми, а реальными подопечными. Некоторые особенности натуры индейцев ставят его в тупик: "У этих людей, более диких, чем все другие, выше всего ценится свобода, которую они предпочитают всему остальному, хотя бы и лучшему, и при всех своих бедах они совершенно спокойны, если могут жить свободными и безо всяких законов". Рихтер не без удивления отмечает их простодушие и лёгкость характера, благодаря которым с помощью небольших даров можно достичь больших успехов: "Дашь кацику топор – и получишь целое племя. (...) Забавную историю рассказал мне отец настоятель, которую привожу, чтобы ясно было, какой ценой здесь можно добиться перемен. Один индеец принёс ему своего собственного сына и сказал: "Вот тебе мой сын, дай мне за него топор!" Пан провинциал разъяснял ему, что эти вещи имеют разную цену, но не убедил; индеец в конце концов объявил ему: "Ты не понимаешь, почему я больше ценю топор, чем сына: сыновей я могу наплодить столько, сколько захочу, а топора не смогу сделать за всю свою жизнь"".

И тут возникает другая тема, которая станет постоянной в письмах миссионера: нужны люди. Уровень духовности здесь таков, что делателей на ниве Господней требуется много, имеющихся не хватает: "Я совершенно уверен, что многие в Чехии, если бы увидели своими глазами здешние трудности, грозящие непоправимым вредом для душ, тут же, безотлагательно, отказались бы от всех своих почестей и удобств и поспешили бы принять участие в наисвятейшем священстве, то есть начали трудиться с Богом для спасения душ". Тем не менее он считает необходимым предостеречь того, кто будет отбирать людей для миссии: "Прошу Ваше Святейшество ради спасения их (индейцев) душ, чтобы среди людей, которые должны быть сюда посланы, не было бы никого, о ком известно, что он жаден и мелочен. Ибо здесь он станет наверняка (...) немилосердным и ожесточённым в сердце своём против бедных индейцев, а такой человек чинит столько препятствий для обращения душ, что их невозможно одолеть, пока он будет рядом".

Рихтер всё больше ощущает реальные нужды и реальные трудности миссий. Но описание их то и дело перебивается вспышками страстного чувства: "О, с какой лёгкостью переносим мы недостатки в еде, одежде и самом необходимом, и здешние жаркие лучи не горячее нашего страстного желания помочь индейцам". Его пылкая натура, полностью отданная делу спасения душ язычников, никак не может смириться с тем, что в христианской Европе и в его собственной родной Чехии христианам совершенно нет дела до его бедных дикарей.

"О, сколько раз я думал, – в очередной раз делится он со своим клементинским наставником Эммануэлем де Бойе, – о том, что в чешской провинции (отделении иезуитского ордена. – Л. Т.) есть, насколько мне известно, знаменитые люди, которые благодаря своему авторитету могли бы многого добиться у тамошних вельмож. Если бы растрогать сердце такого богача и растолковать ему, что нужно для миссии и каким добрым делом стало бы основание новой редукции (поселения местных племён под опекой миссионеров. – Прим. ред.), чтобы они из тех крох, что падают с их стола (я хочу сказать – от своего преизбытка), установили бы пенсию в 200–300 золотых на миссионера, – ведь так они за каждый год могли бы спасти тысячи душ! О, если бы они поняли, сколько хорошего могут они сделать для себя самих за счёт мамоны, я хочу сказать – вместо того, чтобы ублажать грешное брюхо, и сделать это совсем просто и таким способом, который более всего угоден Господу!" Он писал это, проведя первый год среди мараньонских дебрей. Те же настроения можно встретить и в последнем дошедшем до нас письме от 1591 года.

Оно начинается жалобой на отсутствие писем с родины, которые были для него большой поддержкой, но уже через несколько строк звучит знакомый мотив: нужны люди. "Здесь нужны не учёность, а силы", – вздыхает просвещённый теолог. Самому ему приходится тем труднее, что его помощник Самуэль Фритц, с которым они вместе начинали миссионерскую страду, отправился, с целью добыть вожделенные железные орудия, в нижний Мараньон, к португальцам, и уже третий год о нём ни слуху, ни духу. (Самуэль Фритц не захотел вернуться, остался в других местах и начертил впоследствии первую карту реки Амазонки с притоками; беда в том, что именно ею воспользовались бандейранты – захватчики из будущей Бразилии, чтобы разграбить миссии на берегах реки, до того скрытые в джунглях.) Вслед за Фритцем редукцию оставили или были отозваны по болезни и другие братья, и Рихтер остался один в огромной, разбросанной по берегам рек миссии. Он сохранил верность своему жребию и видел особую милость Господню в том, что, как он писал, ни разу не болел чем-то серьёзным.

По письмам нетрудно представить себе этого уроженца Простеёва, загорелого, в перештопанной сутане, навещающего удалённые поселения своей редукции, плывущего вниз по реке в индейской лодке в сопровождении тридцати-сорока индейцев. Двенадцать сильных юношей сидят на вёслах целый месяц, остальные обеспечивают пропитание. Мимо проплывают поля, засеянные юккой, рисом и кукурузой, и хлопковые плантации; из хлопка местные женщины делают пряжу и ткут одежду, в обмен на которую можно получить вожделенные ножи и топоры.

Теперь он пишет как глава обширной редукции, который отлично разбирается в местных продуктах, знает вкус и свойства овощей, фруктов и целебных трав. Он досконально изучил, чем и отчего чаще всего болеют индейцы, и в его арсенале целый набор естественных лекарственных средств.

"Не отрицаю, – признаётся Рихтер, – что сил у меня значительно поубавилось, потому что здесь нет ни хлеба, ни мяса, а моя постоянная еда – главным образом рыба и черепахи. Я совсем отвык от вина, ибо жара отбивает у человека всякий вкус к нему. Вместо хлеба у нас бананы, варёная юкка, это что-то вроде репы, и обязательные кукурузные лепёшки, немного напоминающие хлеб. Есть у нас и яйца, и куры, но это больше для больных, чем для здоровых". Вообще же, питаться плодами здешней земли полезно: шесть испанских солдат (единственная его опора!), могут это подтвердить.

Его не перестаёт удивлять, что, приняв веру, "эти дикари, совсем недавно дикие, как тигры", совершенно меняются. При этом Рихтер специально подчёркивает, что "к наказаниям (за прелюбодеяние, растрату и др.) надо прибегать лишь в крайнем случае!" Самое строгое наказание – тюремное заключение или остриженная голова. Стоит вспомнить, какой была в это время жизнь рабов на плантациях и в энкомьендах, чтобы оценить его методы и не удивляться, читая: "Скорее лаской, чем наказаниями, я добился симпатии индейцев; хотя и трудно в это поверить, они служат мне, как чешские крестьяне. Одни смотрят на меня как на господина, другие – как на отца". Ему не было тогда и сорока лет.

Он проработал в своих миссиях десятилетие: сохранились обрывки письма 1695 года, видимо, последнего, фрагмент которого цитирует чешский историк З. Калиста. Эти строки печальны: Рихтер по-прежнему один. "Десять лет уже я борюсь с бедами (...) в изношенной одежде, босой, за восемь лет сменил одежду лишь дважды, рубахи не имел уже четыре года, с некоторых пор чувствую, что силы мои сломлены и здоровье тоже ухудшилось. Но, – в привычном тоне завершает миссионер, – это не причиняет мне горя..." Между тем, ему оставался только год жизни: в 1696 году в поселениях вспыхнуло восстание одного из племён, которое поднял слуга и воспитанник Рихтера. Восстание, "направленное не столько против миссионера, сколько против политики колониального испанского режима, подстрекающего одно из индейских племён воевать с другим, вплоть до полной гибели лояльного племени в бою с непокорным", как пишет Калиста. В ноябре того же года Рихтер, направляясь в новые редукции с двумя спутниками, был убит в лесу индейцами племени конибос, которыми предводительствовал тот же его слуга... Двое индейцев из другого племени сообщили о преступлении испанским властям.

Когда весть о трагедии дошла до Праги, Эммануэль де Бойе, которого Рихтер благодарил почти во всех своих письмах за то, что он направил его в мараньонские леса, написал биографию миссионера, выдержанную в типичном для того времени агиографическом духе. Рихтер навсегда остался в памяти своих собратьев по ордену как один из первых и самых ярких миссионеров на далёком континенте. †

Окончание следует

 о нас
 гостевая
 архив журналов
 архив материалов
 обсуждение
 авторы

 Публикация

обсудить в форуме

распечатать

авторы:

Лариса Тананаева


 Память

Александр Юликов
Тесный круг

22 января о. Александру Меню исполнилось бы 73 года. Дух его был бодр, ясен, молод, и потому трудно представить его себе постаревшим. Разве что седины прибавилось бы. А вот каким он был в молодости, помнят теперь, наверное, немногие. О своих первых встречах с пастырем рассказывает художник, оформивший большинство книг о. Александра. 

 Свидетельство

Дмитрий Гаричев
Осколок

"Николо-Берлюковская пустынь (село Авдотьино Ногинского района Подмосковья) два года назад отметила 400-летие. Испытав за века взлёты и упадок, пустынь была прославлена многими чудотворениями от обретённого образа "Лобзание Иисуса Христа Иудою". Главным событием юбилейного года в Берлюках стало водружение креста на колокольне возрождающейся обители..." 

   о нас   контакты   стать попечителем   подписка на журнал
RELIGARE.RU
портал "РЕЛИГИЯ и СМИ" Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100