Rambler's Top100

ХРИСТИАНСТВО

Таинство любви: обещание и прощение

Константин Сигов

Материя таинства – это взаимная любовь,
которая содержит цель в самой себе,
т.к. дар Святого Духа делает из неё
"нерушимый союз любви", что позволяет
святому Иоанну Златоусту
дать великолепное определение:
"Брак есть таинство любви".
Павел Евдокимов. "Православие"

Человек есть сдержанное Богом слово.
Ганс Урс фон Бальтазар

Бог стал свидетелем брака в Кане Галилейской, чтобы брак свидетельствовал о жизни триединого Бога. Значение этой мысли может пояснить известная святоотеческая максима: Бог стал человеком, чтобы человек стал богом. Это не просто два параллельных утверждения; в них заключён призыв осмыслить "таинство любви" как основу человеческого бытия.

"Лишь любовь соединяет существа с Богом и... с другими существами" (авва Фалассий). Это основополагающее начало святитель Иоанн Златоуст усматривал в браке: "Любовь изменяет саму сущность вещей... Лишь любовь творит из двух существ одно". Целый ряд подобных свидетельств на протяжении многих веков оставался подспудным слоем Предания, как бы ожидая своего часа, чтобы оказаться в самом средоточии размышлений о человеке.

В наши дни митрополит Каллист, развивая мысли П. Евдокимова и прот. Иоанна Мейендорфа, находит в таинстве брака "прямое выражение способности человеческой личности быть образом и подобием Святой Троицы. Сотворённая быть иконой триединого Бога, человеческая личность создана для взаимной любви, а значит, прежде всего любви мужчины и женщины". В первой главе книги Бытия сказано: "И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их" (Быт 1. 27). Согласно Библии, различие мужского и женского является отражением самого божественного образа: "Образ Божий дан не отдельно мужчине или отдельно женщине, но им обоим вместе. Он находит своё исполнение в их взаимоотношении, в той "взаимности", которая их соединяет".

Подлинная человечность явлена в сопричастности двух человеческих существ друг другу. Тезис о человеке как образе Бога приводит к важному выводу: "Я нуждаюсь в тебе, чтобы быть самим собой". Не в изолированности, а в сообществе проявляется божественный образ; первоначально – в союзе мужа и жены, на котором основаны все иные формы жизни людей. Митрополит Каллист подчёркивает универсальность этого положения: "Монахи и миряне, которые не призваны к браку, для того чтобы стать в подлинном смысле людьми, должны осуществить иным образом эту способность к взаимной любви, которая находит своё первое воплощение в отношении мужчины и женщины в браке".

Кризис брака и семьи во второй половине XX века стал вызовом, на который отвечают православные богословы и философы, однако "новые идеи" в этой области тесно связаны с аксиомами христианского Предания. Св. Иоанн Златоуст утверждал: "Когда муж и жена соединяются в браке, они являют образ не чего-нибудь земного, но Самого Бога". Св. Амвросий Медиоланский полагал, что род человеческий "хорош" в единстве мужского и женского. Диада Адам – Ева, мужчина – женщина отражает множественность в Боге, который, будучи "Один", говорит "Мы" (Быт 1. 26). Климент Александрийский относит к браку слова Христа: "...Где двое или трое собраны во имя Моё, там Я посреди них" (Мф 18. 20).

Православное учение о таинстве брака, о семье как "малой Церкви" (ecclesia mikra, по выражению св. Иоанна Златоуста) часто вызывает недоумение у секулярно мыслящих людей, как и расхождение во взглядах христиан различных традиций на бракосочетание и проблему развода. Чтобы разобраться в этом, нужно выявить связи между таинством брака и другими фундаментальными актами в жизни людей.

Таинства связаны с широким спектром событий человеческой жизни, происходящих до и после праздничной службы, – "литургией после литургии". Подобным образом церковную форму брачного "обещания" можно соотнести с такими основополагающими проявлениями человеческого бытия, как обещание, прощение, любовь.

"Лишь любовь познает Любовь" (П. Евдокимов). Откровение "Бог есть Любовь" (1 Ин 4. 8) меняет видение каждой сотворённой формы, несущей в себе Его образ и подобие. Движимое любовью созерцание в особой перспективе открывает связи явлений, не улавливаемые под другим углом зрения: не только малейшие осуществлённые в мире события любви, но и цепочки актов, ведущих к её разрушению. "До тех пор, пока у супругов, как у эммаусских путников, не откроются глаза и они не увидят Христа друг в друге, их брак, даже страстный, спаянный, радостный, останется лишь перемирием двух эгоизмов, двух влечений, двух потребностей, наконец, двух удобств" (Владимир Зелинский, Наталия Костомарова).

Таинство любви и каждый из его элементов заслуживают внимательного соотнесения с другими, на первый взгляд далёкими, событиями человеческой жизни, каким бы ограниченным ни казался частный опыт их взаимного освещения.

Присутствующий на православном таинстве венчания западный христианин может быть удивлён, как отмечает митрополит Каллист, двумя вещами: отсутствием и присутствием. Отсутствует ключевой этап западного обряда венчания: обмен клятвами. Присутствует момент, которого не знает западный обряд: увенчание венцами (у славян венцы золотые, серебряные или из других металлов, у греков – гирлянды цветов, порой искусственных).

И восточная, и западная форма обряда венчания включает благословение кольцами невесты и жениха. Кольца символизируют и для восточных, и для западных христиан обет верности друг другу, скрепляющий новый союз.

Символ обета сопровождён в западной традиции торжественным актом обмена обещаниями. Этого нет в греческой практике: здесь венчаемые не произносят слов обещания. В современных греческих богослужебных изданиях только упомянуто, что перед началом службы священник спрашивает у молодых, вполне ли свободно они принимают решение объединить свои судьбы, и убеждается в их взаимном согласии. Но это недавний подход. Никакого упоминания о вопросе, задаваемом молодой чете, нет в греческих литургических книгах XIX и начала XX веков.

Русская богослужебная практика предполагает определённые вопросы. Их ввёл в литургические книги в начале XVII века митрополит Киевский Пётр Могила. Форма вопросов была заимствована из католической практики. Священник задаёт вопросы в самом начале последования венчания, в тот центральный момент богослужения, когда обручение завершено и жених с невестой трижды обменялись кольцами. Они выходят на середину храма и становятся на плат, разостланный перед аналоем, на котором лежат крест, Евангелие и венцы. Хор встречает их пением 127-го псалма. Следующие далее вопросы касаются добровольного ручательства и свободы от связанности обещанием третьим лицам. Процитируем это место из последования венчания: "...вопросы лучше всего произносить на русском или родном языке брачащихся, например, в такой форме: "Имеешь ли ты искреннее и непринуждённое желание и твёрдое намерение быть мужем (имя невесты), которую видишь здесь перед собою?" Ответ: "Имею, честный отче". "Не связан ли ты обещанием другой невесте?" Ответ: "Нет, не связан". Затем, обратившись к невесте, священник спрашивает: "Имеешь ли ты искреннее и непринуждённое желание и твёрдое намерение быть женою (имя жениха), которого видишь перед собою?" Ответ: "Имею, честный отче". "Не связана ли обещанием другому жениху?" Ответ: "Нет, не связана"" (www.liturgy.ru).

После завершения этой процедуры брак считается заключённым. Митрополит Каллист отмечает в этой славянской форме отсутствие "присяги" или "клятвы"; "договорное измерение, столь определённое в западном обряде, вовсе отсутствует в православном обряде. Это отличие в литургической практике выражает различие в сакраментальном богословии".

Согласно православному вероучению, таинства совершает священник, а не венчающиеся; в центре обряда – благословение, данное Церковью, а не договор и согласие партнёров. Это отличие не сводится к техническим деталям, ведь оно имеет определяющее значение в бескомпромиссном подходе к вопросу о разводе в римской практике и открытости этого вопроса в восточной.

Вместе с тем не следует преувеличивать значение этого отличия. С понятия "обещание" начинается определение брака в русском православном катехизисе: "Брак есть таинство, в котором при свободном, пред священником и Церковью, обещании женихом и невестою взаимной супружеской верности благословляется их супружеский союз, во образ духовного союза Христа с Церковью, и испрашивается им благодать чистого единодушия к благословенному рождению и христианскому воспитанию детей". Отец Иоанн Брек в статье "Sexuality, marriage and Covenant Responsibility" подчёркивает значение библейской темы Завета, союза, договора для православного понимания брака. Ключевое понятие статьи – Covenant – объединяет понятия завета и договора. Автор подчёркивает: "В любом случае обе стороны договорного союза берут на себя обязательство безусловной верности исполнять залог или обещание, которое продлится навечно".

Теперь наметим связь между богословием брака и современным философским анализом темы обещания.

Парадокс обещания современный мыслитель находит там, где его не замечали. Габриэль Марсель пишет: "Сказать человеку: "Я тебя люблю" – то же самое, что сказать ему: "Ты будешь жить вечно, ты никогда не умрёшь"". Как возможно это дерзновенное обещание? Вне контекста таинства оно кажется несбыточным, ошеломительным.

Французский философ Поль Рикер говорит о двух видах человеческой идентичности: генетической формуле индивида, неизменной от зачатия до смерти, и идентичности, выражаемой через слово. Например, когда человек даёт слово и затем сдерживает его, он тем самым утверждает свою идентичность. Давший слово и сдержавший его – один и тот же человек, но идентичность его никак не сводима к физическому (генетическому) коду. Рикер высоко ставит понятие "свидетельство" и связывает его с "обещанием": "Свидетель, заслуживающий доверия, – тот, кто по прошествии времени может повторить своё свидетельство. Это постоянство роднит свидетельство с обещанием, а точнее – с обещанием, предваряющим любое обещание: с обещанием его сдержать, сдержать слово..." Таким образом, и свидетельство, и обещание способны определять идентичность человека.

Современные философы соотносят понятия обещания и прощения, напоминая о пути Авраама, который послан в чужие страны, "словно командированный, для того чтобы проверять силу взаимных обещаний и порядок, вносимый ими в хаос человеческого мира, пока в конце концов Сам Бог в виду... "хранения" [обещания] не заключил с ним договор. Начиная с римлян... теория договора стояла в средоточии политической мысли..." (Х. Арендт).

Обещание бросает вызов непредвиденности будущего, неведомого из-за ненадёжности человеческого существа, не способного сегодня поручиться за того, кем оно станет завтра. Непредвиденность будущего объясняется также изменчивостью среды и сложностью сообщества, в котором разворачивается действие, так что последствия поступков ускользают от тех, кто их предпринимает. Эти два фактора хрупкости человеческих поступков не менее сокрушительны, чем смертность и "физическое стирание следов, эта основа окончательного забвения" (Х. Арендт). Никто не может сам себя простить, "в основе способности прощать и обещать лежат опыты, которых никто не может осуществлять в одиночестве, – они полностью базируются на присутствии другого" (П. Рикер).

Прощение и обещание симметричны друг по отношению к другу, если рассмотреть их на шкале времени: прощение обращено в прошлое, а обещание – в будущее. Неотменимость содеянного в прошлом греха есть яд, противоядием от которого служит прощение. Прощение рассекает узел, в котором запутавшиеся узы (прежде связывавшие двух людей) "перекрутились" так, что стали их душить. Но распад человеческих связей в настоящем делает крайне проблематичной саму попытку обратить взгляд в будущее.

"Кто может прощать грехи, кроме одного Бога?" – этот вопрос, давно заданный Спасителю, продолжают поднимать и сегодня. Отзвук этого вопроса порой слышится и в той среде, где на просьбу о прощении автоматически, безучастно следует привычное "Бог простит". Смысл этого ответа может быть различен. Среди возможных истолкований его, увы, приходится отмечать и далеко не евангельское. При автоматизме интонации будущее время ответа означает, что вопрос о прощении пока откладывается, а лицо, к которому обращена личная просьба о прощении, переносит ответ за рамки своей компетенции.

В Евангелиях от Матфея (18. 35) и Марка (11. 25) дано недвусмысленное указание: "И когда стоите на молитве, прощайте, если имеете на кого, дабы и Отец ваш Небесный простил вам согрешения ваши. Если же не прощаете, то и Отец ваш Небесный не простит вам согрешений ваших".

С. С. Аверинцев подчёркивал максиму брачных отношений: "...Безоговорочное взаимное прощение и безоговорочное взаимное доверие. Супруги, которые приближаются друг к другу, чего-то не простив, припрятав камень за пазухой, практикуют блуд в браке". Семейный и пастырский опыт приводит о. Владимира Зелинского к выводу: "Прощение означает, что мы принимаем покаяние другого, в каких бы неприметных формах оно ни выражалось. Прощение – это, может быть, самая трудная из заповедей брачной жизни, потому что оно требует отказа от того, от чего человеку труднее всего отречься – от собственного лелеемого страдания".

Возвращение блудного сына как притчу о радикальном евангельском прощении митрополит Антоний Сурожский самым тесным образом связывает с богословием семьи. Символом этой связи служит кольцо. Его дарит отец сыну в знак полного прощения. И смысл обручального кольца, по мысли владыки Антония, аналогичен: "...Так говорит отец; но таково же значение и самого кольца. И когда супруги обмениваются кольцами, они именно обещают друг другу, что если когда-нибудь что-либо случится между ними, если когда-нибудь будет ссора или даже неверность со стороны одного по отношению к другому, измена, обман, неправда, – и если он вновь вернётся, то ему ничего не будет поставлено в упрёк. Потому что он вернётся и скажет: "Вот я пришёл (я пришла); можешь ли ты принять меня, или твоё сердце охладело, или любовь ко мне умерла?" – и ответ будет: "Конечно, приди, конечно, я тебя люблю, как любил раньше! Моя любовь когда-то была ликующей радостью; когда ты ушёл (ты ушла), моя любовь стала жгучей болью, ожиданием, тоской, – а теперь моя любовь стала вновь ликующей радостью, более светлой, более глубокой, более торжествующей и более уверенной, чем она была до того, как ты ушёл (ушла)..." Поэтому, обмениваясь кольцами, супруги дают друг другу обещание и верности, и взаимного доверия – доверия, которое идёт гораздо дальше всякой измены и всякой ссоры; и это так прекрасно".

Обещание – это первоначальная форма солидарности, без которой распадается человеческое сообщество. Именно благодаря обещанию, устному или письменному, два человека способны скрепить свое соглашение двумя подписями или рукопожатием. Эта исходная форма жизни сообщества зачастую не заметна под покровом повседневности.

Её превосходит и преображает более конкретная, более совершенно "воплощённая" форма обещания, явленная в таинстве брака. Обещание жениха и невесты уже не сводится к слову, которое они дают друг другу (пускай и молчаливо, как в греческом обряде). Обещанием Богу и людям становится само таинство любви, празднуемое Церковью. Обещанием Бога людям становится таинственный акт единения двоих во "единую плоть" – обещанием новой жизни и Нового Завета.

Евангелие и Крест освящают тайну рождения новой семьи, высветляя новый тип взаимной соотнесённости прощения и обещания. Здесь они уже не расходятся в противоположные стороны по оси времени: прощение – в прошлое, обещание – в будущее. Таинственное вхождение вечности во время изменяет их взаимосвязь. Как кратко её обозначить?

Новую форму их неразрывного единства знаменует кольцо. Вопрос о смысле обещания, о сути того, что обещано, открывает милость и прощение. Обещание прощения. Обещание безусловного и неустанного прощения – это ли не одно из имён любви? Она "долготерпит, милосердствует, всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит...". Воистину, сколько бы о ней ни говорили, вторя апостолу Павлу или противореча смыслу его слов, "любовь никогда не перестаёт" (1 Кор 13. 8). Она остаётся тайной и таинством.

Евхаристическое богословие в ХХ веке составило целую эпоху христианской мысли. Наша эпоха не менее остро нуждается во всестороннем осмыслении "таинства любви".

В заключение обратимся к исходной мысли нашего размышления: Бог стал свидетелем брака в Кане Галилейской, чтобы брак свидетельствовал о жизни триединого Бога. Каждая черта такого свидетельства нуждается сегодня во внимательном осмыслении. †

Киев

 о нас
 гостевая
 архив журналов
 архив материалов
 обсуждение
 авторы

 Публикация

обсудить в форуме

распечатать

авторы:

Константин Сигов


 Память

Александр Юликов
Тесный круг

22 января о. Александру Меню исполнилось бы 73 года. Дух его был бодр, ясен, молод, и потому трудно представить его себе постаревшим. Разве что седины прибавилось бы. А вот каким он был в молодости, помнят теперь, наверное, немногие. О своих первых встречах с пастырем рассказывает художник, оформивший большинство книг о. Александра. 

 Свидетельство

Дмитрий Гаричев
Осколок

"Николо-Берлюковская пустынь (село Авдотьино Ногинского района Подмосковья) два года назад отметила 400-летие. Испытав за века взлёты и упадок, пустынь была прославлена многими чудотворениями от обретённого образа "Лобзание Иисуса Христа Иудою". Главным событием юбилейного года в Берлюках стало водружение креста на колокольне возрождающейся обители..." 

   о нас   контакты   стать попечителем   подписка на журнал
RELIGARE.RU
портал "РЕЛИГИЯ и СМИ" Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100