Rambler's Top100

4/2007

РАССКАЗЫ ИЗ ЖИЗНИ

Россия в Ольхе

Татьяна Ледина

Синяя Никола

Пела тропарь в разрушенном храме:
"Правило веры и образ кротости",
голубь висел на обломке от рамы,
было всё это во Псковской области.
Если точнее, то в Синей Николе.
Странно, Никола женского рода...

До революции родина моей души носила строгое мужское имя: погост Синий Никола. Ну, а после, когда каждая кухарка... Словом, обабили и великого Мирликийского Святителя. Да ещё и накоротке: "Псковская область, Красногородский район, п/о Синеникола".

Вообще-то, по паспорту, я родилась в деревне Поляково, это километров сорок от Синей Николы. Последний раз была там в седьмом классе. "Да там и смотреть нечего, – сказали нынче местные жители. – Жил один мужик... Заросло всё ольхой, не продраться".

Опять моя любимая ольха! Кстати, повод для исповеди: нелюбовь к Божьей твари. Раньше любила напевать с чувством из Евтушенко, подзабыла, помню только, что серёжка ольховая рифмовалась там с непроизносимым глаголом "перетолковываю". А теперь эта самая ольха – вражина номер один.

Отцовский сад в Синей Николе. Третий по счёту (если не считать довоенного, "раскулаченного"), посаженный в 50–80-х годах. Вот здесь свисал белый налив, здесь лопались в траве жёлтые сливы, а осы выедали до шкурки летние груши... В сорокаградусные морозы 79–80 года почти весь сад вымерз, остался только "штрефель", матерински прикрытый огромной липой, да ещё "коричневка" на самом берегу реки Синей. Отцу было уже за 70, но он поехал в питомник "Быстрецово" под Псковом, привёз оттуда с десяток саженцев, все одного сорта "тамбовский ранет". Я помогала отцу сажать его последний сад, и он успел дождаться новых яблок, мелких и крепких, как речная галька, лежавших в ящиках с соломой аж до апреля.

И вот это последнее отцово детище, эта память о всей нашей семье, о маме, о брате Германе – всё бездарно зарастает, заволакивается этой тварью – ольхой. Я объявила ей войну. Нынче весной прогрессивные дачники из Питера дали на пару дней отличный финский секатор с титановыми ножами. Я общёлкала им весь сад, тропинку к реке, красивую поженку меж двух именных берёз-сестёр "Таня" и "Ира". Успокоилась, повеселела. Сижу на крыльце нашего старенького домика, читаю самостийный акафист: "Папа, радуйся, жив наш сад..."

Приезжаю в августе – и руки обвисли. Всюду: меж яблонь и берёз, вдоль тропинки и по берегу – везде густо торчит новая поросль, эти ольховые новобранцы, косить их не перекосить. А секатор уже в Питере. Тогда я на них голыми руками: ломать, затаптывать. Прямо какая-то напасть, саранча, казнь египетская, китайское нашествие!

Да что сад... Заросло ольховыми джунглями огромное краснокирпичное сердце Синей Николы – Никольская церковь.

Пела тропарь в разрушенном храме:
"Правило веры и образ кротости"...

Делала это в советские годы, на "зимнего" и "летнего" Николу, всегда с опаской задирая голову. Там, на 26-метровой высоте, висели, предательски раскачиваясь, остатки деревянных конструкций шатра колокольни, бывшей самой высокой в округе пулемётной точкой, попеременно для немцев, латышей-айзсаргов и наших. Красный "лицевой" кирпич весь в выбоинах от пулемётных очередей, а внутри, в огромном гулком пространстве храма, библейская мерзость запустения. Горы земли, само собой, вездесущая ольха, горелые шины, битые бутылки. Самые ранние "граффити" 64-го года, а до этого окна-двери были наглухо заколочены: сталинскую картоху да моркву хранили как зеницу ока. Чудом сохранились почти все кованые решётки на окнах. Зато выбран один мощный гранитный блок из фундамента. Клад искали.

По сравнению с псковскими храмами синеникольская церковь не старая – 1901 года постройки. И стиль не псковский – новорусский: здесь уже имперская мощь, здесь 300-летие Дома Романовых. Помню по рассказам отца звучные фамилии храмоздателей: Бизюкины, Утретские, Подмошенские... Помещики, купцы, зажиточные крестьяне, так называемые "кулаки", как мой дед Василий Фёдоров.

Вокруг Синего Николы (кстати, наличие действующей церкви определяло род поселения. Погост или село. Деревня до революции церкви не имела), вдоль живописно-извилистой речки Синей были разбросаны десятки многолюдных деревень.

Отец: "Помню годы нэпа... Как ударит колокол в Николе, бом-м, бом-м, а потом подголоски взвиваются, вот музыка была! Я такой больше не слыхивал, даже в Ленинграде. А по берегу идут, идут, молодые, старые – все в церковь. Тётушки мои незамужние, Дуня с Проней, нарядные, в сарафанах домотканых клетчатых, в лиловых платках с кистями. Мужики босые, сапоги на плечах, перед церковью обуются, перекрестятся... Деревня в годы нэпа только и поднялась. Мы на хуторе столыпинском жили, земли вдоволь, пять коров, тройка лошадей, всё сами обрабатывали, только пастухов нанимали..."

А ведь была такая Россия!
Столько рожали, пахали, косили...
Всех поминаю: Ивана и Марью,
Веру, Никандра, Володю и Дарью.
Всех поимённо, кого и не знала.
Бабушкин шёпот спросонья слыхала.
Петра и Анисью, пропавших в Саянах,
в тридцатых калёных годах окаянных...

Храмоздатель Нина

Была у Нины одна слабость – Наташа Королёва. Батюшка сказал, что не слабость это, а страсть и что надо исповедовать. Нина исповедалась, и не раз, а всё равно. Услышит где в автобусе "Дорожное радио", в киоске журнальном фото Наташино разглядит – и снова сердце млеет. Вообще любила Нина всё красивое: глаза, волосы, голос. И ещё... У Нины верхний объём тоже неохватный был, и глаза крупные карие, слегка выпуклые, и в школьном хоре когда-то пела в первых голосах. Нина смотрела на поющую и танцующую Наташу Королёву – а видела себя, свою всегдашнюю мечту быть красивой, певучей, гибкой. Однажды такое подумала... "А может, это я и есть? На том-то свете где мы обе окажемся? Может, в рай одно место на двоих – кого возьмут, а? Она, конечно, поёт-танцует – а я зато хожу в церковь, исповедуюсь, причащаюсь..." Потом другие мысли: "Наташа, конечно, грешница: от Игоря Николаева ушла, а он её так любил, со стриптизёром связалась – это ж блуд, срам, ад... А я тогда что – смотреть буду сверху и радоваться?.."

В общем, батюшка и на этот раз Нину отругал и исповедь её за Наташу Королёву не принял: "У тебя своих грехов мешок, разгребайся. Святая нашлась..."

Как только 55 исполнилось, Нина сразу с работы ушла. Ездить на двух автобусах на другой конец города с её весом в сто пять килограммов стало тяжело, хотя платили на базе хорошо, московская фирма "Семена" богатая.

– Всё, на родину уезжаю, в Красногородский район, село Ильинское, слышали? Церковь буду строить. Муж помер, детей нет – что мне кроме церкви остаётся? Места у нас красивые, церковь над озером стояла. Пьяницы сожгли. Но ничего, с Божьей помощью как-нибудь... Я уже всё узнала, на такой сруб сто тысяч рублей хватит.

Говорила всё это, заглядывая начальству в глаза, но дали на церковь всего три с половиной тысячи. Сняла с книжки свои двадцать четыре, продала мужнины подарочки: кольца, серёжки. Пришла к владыке Евсевию:

– Благословите, Ваше Высоко-пре-о-священство! – Дома так по складам целый день репетировала. – Общину регистрировать, церковь строить.

– Тебя как звать-то?

– Нина.

– Равноапостольной хочешь стать?.. Так тебе переезжать туда надо. Жить есть где?

– Есть, Ваше Высоко-пр... Домик родительский заколочен стоит.

– А помощники кто? Родственники есть?

– Брат и сестра, но они нецерковные, маленько ненормальной меня считают.

– Это дело известное. Ну, Божие благословение тебе на труды. Дерзай, чадо. Доски первым делом покупай, да не тяни, лес дорожает.

Короче, ринулась она в это дело и попала как кур в ощип. Первый лес у неё почти весь разворовали свои же, ильинские. Сама виновата, просмотрела, что брёвна-то не пронумерованы. Расстроилась ужасно, в больнице в Пскове месяц лежала, правая половина лица отнялась. Оклемалась – и опять по новой. С ящиком по псковским рынкам ходила, лотерейные билеты покупала (батюшка отругал), все пороги обила в Красненьком (так её муж-хохол Красногородск называл). На сырзавод, на швейную фабрику, все организации прошла. "Вы что, что вы, зарплату по три месяца не платим..." И слух по Красненькому распустили, мол, ходит одна тут, деньги вымогает под видом церкви.

Плюнула Нина: родина называется. Не зря говорят: город Красный, река Синяя, народ тёмный. Написала слёзное письмо в любимую всей Россией газету "ЗОЖ" ("Здоровый образ жизни"): мол, так и так, люди добрые, помогите поруганный образ русского человека восставить. Лекарства из трав – дело хорошее, но духовное лекарство не сравнимо ни с чем. А церковь – это главная наша больница, а Главврач – Сам Иисус Христос...

Напечатали, откликнулись! Кто сто рублей, кто пятьдесят, а один раб Божий Петренко (Нина так за него и молилась: "Помяни, Господи, раба Твоего Петренко, а имя его, или её, Ты Сам веси") из Новосибирска прислал аж 15 тысяч!

И ещё Божья милость. В епархии ей бесплатный типовой проект передали, церковь поменьше, 8 x 6, словом, как раз по теперешним финансам и людским возможностям. В деревне нынче плотника днём с огнём не сыскать. Всех "Максимка" спалил...

Лес теперь сами вырубали, вывозили, корили, сушили. Бригаду студентов с Ростова наняла, сама им готовила, на сеновале в доме родительском спали. Брат с сестрой два мешка картошки дали, сала прошлогоднего, яиц три десятка – и на том спасибо.

В начале августа, когда уже освятили место и закладной камень, когда стали студенты рыть ямы для блоков (фундамент-то ленточный будет), – приехала Нина во Псков пенсию за два месяца получать. В её однокомнатной квартире знакомая жила с базы, за квартплату только. У ней телевизор включён. Нина краем глаза глянула – а там, Господи помилуй, Игорь Николаев. Нет, не поёт – чуть не плачет. Волосья попущены, весь грустный такой. Ясное дело, из-за кого.

Нина вперилась в экран и ушам своим не верит. Игорь Николаев говорит всем (а как будто ей одной), что у него глубокий кризис (про Наташу Королёву ни-ни), что петь стало нечего, ничего не пишется, старое всё надоело, а новых хороших стихов нет – в общем, люди добрые, телезрители, присылайте мне свои стихи, я отберу лучшие и напишу на них песню.

А за наилучшие стихи, говорит, дам МИЛЛИОН РУБЛЕЙ!

Нина всю ночь не спала. Тут не одну – три церкви построишь. И всего-то за три куплета с припевом. Господи, Господи, ну что же Ты не дал мне такого таланта, ни петь, ни слова в стихи складывать. Теперь только картошку чищу, полы мою да деньги мусолю. Да как же эти стихи-то сочиняются?.. Ой, Наташа ты русалка, почему же ты ушла? И кого же ты, Наташа, взамен Игоря нашла?.. Нет, за такое миллион не получить, разве рублей десять, и то жалко. Надо что-то глубокое, душевное. Он ведь так и сказал: "У меня глубокий душевный кризис". А кризис – это болезнь. А болезнь лечить надо. А как её вылечишь без Бога? Как ни вертись ужом на сцене – а от Бога никуда. И волосья у Игоря Николаева как у дьякона, только резинкой надо стянуть.

Утром Нина разыскала через справочную телефон псковской писательской организации, стала, волнуясь, объяснять. Женский голос сухо сказал, что писатели по заказам не пишут, а только по вдохновению. "А вы кто?" – спросила, оробев, Нина. "Бухгалтер", – ответил женский голос, и трубку положили.

Что делать, что делать... Ведь миллион же! И вдруг стукнуло: Татьяна-свечница из Мироносицкой церкви! Она же учительница по русскому, тоже на пенсии, и Нина сама слышала, как на день ангела батюшки Павла Татьяна читала ему поздравление в стихах. Только Татьяна осталась, других искать времени нет.

Примчалась в Мироносицкую церковь. Нет Татьяны, говорят, паломничает. – Где? – На Святой Земле, в Израиле. – Мама родная! – Когда приедет? – Через неделю.

Всю неделю руководила стройкой по телефону. Оттуда звонят: плотники запили, дожди начались. Она Татьяну упорно ждёт. Лишь бы вера была. Надо верить, что получат миллион. А там других плотников наймёт, из Пскова, из Питера.

Встретились наконец. Татьяна, благостная после Святой Земли, сначала ни в какую. Как это сопрягается: Церковь – и Игорь Николаев? Церковь – и Наташа Королёва? Церковь – и попса?

Нина вся выдохлась, пока её уговаривала, рисовала картину церкви над Ильинским озером, как звон пойдёт аж до Велья, аж до Синей Николы...

– До Синей Николы? – перебила её Татьяна. – Я только сейчас врубилась...Твоё Ильинское в Красногородском районе? Так мы же земляки. Синяя Никола – родина моего отца, мы туда тридцать лет, больше, приезжали. И там тоже церковь разрушенная...

– Ну! А я тебе что говорю, – возликовала Нина. – Тебе пятьсот и мне пятьсот. Вот зазвоним обе, а?! Я на Илью, ты на Николу. Все микробы пьяные передохнут!

В общем, взялась Татьяна и уже на другой день, поздно вечером, продиктовала Нине по телефону, что получилось. Утром Нине, край, надо было ехать в Ильинское, иначе и второй сруб пропадёт. Записывала за Татьяной торопясь, мало что понимая. Как-то маленько сложно, ну да ладно, с верой всё пройдёт, будет теперь каждый день акафист Илье-пророку читать. Утром перепишет как следует, в столбик, конверт уже куплен, адрес простой...

Утром жиличка вызвала "скорую", и Нину с давлением 280/150, почти без сознания, увезли в городскую больницу. Там выяснили, что у неё никого во Пскове нет, и как безродную переправили на Кривую Версту, в Богданове, в психиатрическую больницу. Приняли её там хорошо, жалели, ставили каждый день капельницы, но Нина уже не открывала глаз.

Она умерла на девятое августа, на великомученика Пантелеимона.

Нина лежала в больничном морге, а рядом, в небольшой деревянной церкви, проект которой она получила год назад, шла праздничная Литургия. На престольный праздник приехал владыка Евсевий и сказал слово, что нужно твёрдо хранить веру православную, как сохранил её в четвёртом веке дивный великомученик и чудотворец Пантелеимон.

Нинина сестра, разбирая стол в квартире, обнаружила листок со сбивчивым Нининым почерком.

Второй куплет: И даже Россия меня не спасёт, поля заросли ольхой, тоска мою душу гложет-сосёт, что я человек плохой. И опять припев: Что ты тоскуешь, душа моя? Чем ты тревожишься? Лишь в одиночестве самая главная песня сложится...

Сестра нашла также странно надписанный конверт: Москва, Телевидение, Игорю Николаеву.

Листок она выбросила с другими бумагами, а в конверт, зачеркнув адрес, положила найденные в столе восемь тысяч. Надо передать их священнику, пусть он теперь распоряжается.

Дачники, скобари, азеры...

Сельская община составилась в основном из горожан-дачников. Питер, Москва, Псков. Из местных самая активная Дарья Ивановна, 83 года. Она первая на всех молебнах, панихидах, а также на субботниках по расчистке старого храма. Деревья спиленные, как муравей, тащит, лопату хватает.

– Дарья Ивановна, это не ваше дело, помоложе люди есть. Вы лучше-ка пойдите к Лидии Дмитриевне, чай помогите собрать.

Сидим за чаем, беседы беседуем. Дарья Ивановна очень это любит.

– Так вы говорите, в 33-м церковь ещё действовала?

– Могет и так, дочуш. Я тогда малая была. Я тебе лучше про войну скажу. Я уже в девках была. Открыли немцы, ремонт хороший сделали, попа прислали.

– А кого, не помните? Снова отца Евгения?

– Не, не, у того матушкой Наталья была, я его хорошо помню, поп Банков, борода большунная, сам голосистый, с реки в гору подымаешься – уже слыхать, как он громит. А в войну другие попы, часто менялись.

– Из псковской миссии...

– Могет и так, дочуш. А главный праздник опять Маковей.

– То есть как главный? Ведь престол – Никола. Ну, и Пасха, Рождество – это главные...

– А я тебе говорю – Маковей! Ход крестный, такой ход, с пеньем, с иконам, звон стоял на всю округу.

– Мёд святили?

– Обязательно. Мёда у нас всегда залейся. Ложками черпали. Жисть поначалу хорошая была под немцами. Это когда айзсарги стояли, жисти не стало. Перепьются, куражутся, окурки куды попало, а кругом сено, солома. Всю усадьбу нашу спалили, землянку пришлось рыть, так и мыкались, пока Сталин не помёр. Разрешили строиться, лес на избу на себе возили, впряжёшься в санки, в телегу, и волоком. Мужик-то мой безногий пришёл...

Дарья Ивановна сухонькая, востроглазенькая, всегда чистенько и со вкусом одетая.

– Я, дочуш, в горох очень люблю. По младости синий по белому, а теперь подстарку белый по чёрному. Ты во Пскове в магазине-то будешь, так купи мне ещё таких платков. В домовину-то у меня давно заготовлен, а так, в церкву ходить. Служба-то на Покров будет? С тайнам Святым?

– Молебен только. Батюшка не может две Литургии в день служить. Отслужит у себя в Красногородске, привезём на машине, часов в 12 начнём. Народ соберётся, как думаете?

– Обязательно. Покров – главный праздник. Землю трогать с Покрова – ни в коем случае.

– Опять главный? В селе Покровском это престол был, недалеко от моей родины. Поляково такое, знаете?

– Я тут всё знаю, дочуш. Обхожено и облазано. В Полякове твоём уже жихарей нет, заросло всё. А церква Покровская в землю ушла.

– Вот те раз. А я слышала, что в 18-м году сами местные люди...

– Болтают. Я тебе говорю, церква Покровская в землю ушла, один крылец оставши, а вышла в Ильинском, прям над озером.

– Ну, Дарья Ивановна, вы сказитель. А потом её всё-таки сожгли, да? Вы не знаете, что сейчас в Ильинском? Продолжают строить? Ведь вроде было уже три венца положено.

– Могет быть. Баба там одна деньги в Красном собирала, а пропала с деньгами. Как сквозь землю провалилась.
С милицией искали. Ахверистка! Гляди что в Америку сбежавши...

– Дарьиванна!.. Да я эту женщину лично знала, это же Нина Ильинская! Умерла она. От переживаний, от всего. Вы, пожалуйста, эти слухи прекратите.

– Могет и так, дочуш, не знаю.

– Так я вам говорю! Давление у неё было высокое.

– Ой, дочуш, и меня, проклятое, замучило, как 160, так я в лёжку... А ты слушай, я тебе про инопланетяны опять скажу.

– Опять? Дарьиванна, вы же верующий человек, нет никаких инопланетян!

– Ой, дочуш, есть! Я в телевизоре их глядела. Кто прошлый год сарай у деда Володьки сжёг? Ни с того ни с сего как полыхнёт...

– Может, это азеры? – перевожу разговор на другую животрепещущую тему.

– Вот, дочуш, это всегда могет быть. Азеры и нонечь в огород влезши были, три кочна у меня срезаны...

Азеры – это общая кличка всех местных переселенцев: из Чечни, Азербайджана, даже из Прибалтики. Все они русские, вот только у Арика половина восточной крови, отсюда он не только "азер", но ещё и "раскосенький".

Семейство Арика большое – семь человек. Собственно, Арик, 30-летний, видный из себя мужик, всегда насмешливо-молчаливый, почти как Евгений Онегин, – не есть глава этого переселенческого кагала. Арикова отца-азербайджанца зарезали лет 15 назад во Пскове, куда они бежали из Баку. Мать Арика была родом из Пскова, только в городе не было жилья, рынок забит другими "азерами" – так и оказались в Синей Николе. Заняли две пустующих квартиры в сельсоветском доме, ничего за них не платят и, само собой, нигде не работают. Во-первых, работы нет, всё позакрывалось-поразвалилось: школа, клуб, медпункт. Совхоз самораспустился, раздав на паи всю пахотную землю, зарастающую ныне ольхой.

Во-вторых, работать неохота. "Работают негры", – говорит, не разжимая губ, азер Арик. Ну, разве там огород вскопать у дачников или уборную почистить за 300 рублей – это ж не работа, так, время убить. Живут все – сам Арик, его жена, чеченская переселенка Люба, их дочь Илонка, ещё сестра с нагулянным в Синей Николе Женькой, ещё тётка-разведёнка – все на 2000 рублей пенсии матери Арика Катьки-азерки, когда-то видной псковской девахи, теперь отёчной от пьянки, сумрачной 60-летней бабы.

Правда, осенью начинается в Синей Николе болотная страда. Клюква-кормилица. Арик с семейством выносят с полтонны клюквы, сдают в Балясине по 40 рублей и тут же пропивают. Арикова тётка Тамарка нынче и ночевала в сухом болоте под кустом, в обнимку с Шариком.

Почти все азеры якобы крещёные, но кем, когда? Арик процедил, что крестился на зоне. Девятилетний племянник Женька бойко читает: "Отец наш небесный...", креститься не умеет. По слухам, года три-четыре назад в Синюю Николу приезжала какая-то миссия, собрали людей в бывшем клубе, раздавали гуманитарную помощь...

– Да это иеговисты были! – уверен 82-летний питерский дачник Виталий Анисимович из деревни Котяги, что в пяти километрах от Синей Николы. – Я их повадки за версту чую. Журнальчики ихние: "Сторожевая башня" и ещё... да-да-да, "Пробудитесь!". Только что-то никого не разбудили. Спят все беспробудно.

Сам Виталий Анисимович встаёт в шесть, ложится в десять, и так все 20 лет, что он живёт в Котягах. Супруга его, больная ногами, почти не приезжает; летом гостит дочка-архитектор с мужем, две внучки, теперь и правнучка. А всю осень и долгую псковскую зиму и весну старик живёт в Котягах совершенно один.

Впрочем, стариком Виталия Анисимовича назвать никак нельзя. Идёт по дороге из Котяг в Синюю Николу за хлебом, всегда ровненько, упругим шагом, хорошо выбритый, в тёмно-синем костюме-тройке, брюки аккуратно заправлены в резиновые сапоги. Даже зимой, на Крещение, приходил в церковь в резиновых сапогах.

– Виталий Анисимович, вредно же в резине.

– Я привычный. В деревне без резиновых сапог никуда. В армии, знаете, как мы сапоги звали? "Гадами". Но это кирза тяжёлая. А здесь "полугады", лёгонькие.

– Виталий Анисимович, да вы сядьте, вот вам табуреточка. Сейчас Часы читают, а на Евангелие встанете.

– Нет, моя хорошая. Я могу только ходить или лежать. Сидеть мне вредно.

Два месяца назад у Виталия Анисимовича была операция, уже вторая по счёту, частая у пожилых мужчин. Запросился в свои Котяги уже через три дня. "Везите меня, а то я вам тут возьму и помру". Делать нечего, привезла дочка отца в его цветочно-деревянное царство, в этот благоуханный оазис среди ольховой пустыни. Ещё пару дней полежал – и снова на коленках траву щиплет:

– Заросло всё без меня ужасно... А я всегда руками щиплю. Ещё чище получается, чем газонокосилкой.

Это точно. В обуви даже ходить совестно по этой тугой, пружинисто-изумрудной до поздней осени травке. А цветники! Какие-то особые, за 20 лет выведенные методом опыления, двуцветные гладиолусы. Розы всех оттенков, величиной в полураскрытую ладонь.

– Давайте срежу вот эти белые...

– Ой, Виталий Анисимович, жалко!

– Ничего не жалко. Божией Матери поставите, Иверской. †

 о нас
 гостевая
 архив журналов
 архив материалов
 обсуждение
 авторы

 Публикация

обсудить в форуме

распечатать

авторы:

Татьяна Ледина


 Память

Александр Юликов
Тесный круг

22 января о. Александру Меню исполнилось бы 73 года. Дух его был бодр, ясен, молод, и потому трудно представить его себе постаревшим. Разве что седины прибавилось бы. А вот каким он был в молодости, помнят теперь, наверное, немногие. О своих первых встречах с пастырем рассказывает художник, оформивший большинство книг о. Александра. 

 Свидетельство

Дмитрий Гаричев
Осколок

"Николо-Берлюковская пустынь (село Авдотьино Ногинского района Подмосковья) два года назад отметила 400-летие. Испытав за века взлёты и упадок, пустынь была прославлена многими чудотворениями от обретённого образа "Лобзание Иисуса Христа Иудою". Главным событием юбилейного года в Берлюках стало водружение креста на колокольне возрождающейся обители..." 

   о нас   контакты   стать попечителем   подписка на журнал
RELIGARE.RU
портал "РЕЛИГИЯ и СМИ" Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100