Rambler's Top100

1-2/2007

РАССКАЗЫ

Свет клином

Наталья Арбузова

Иркутская история, или Свет клином

Иркутск, не ближний свет, губернский город. Дворянский след, музеи декабристов. Поляков ссыльных русские потомки. Байкал, через холмы прорвавшись Ангарой, безудержно уходит к Енисею. Догнать, вернуть! Наставили плотин. Пред первой же плотиной Иркутской ГЭС река пошла в разлив. Такой она видна с обзорной вышки.

Это в иркутском Академгородке. До Байкала ещё пилить 70 км вдоль широченной, на себя не похожей Ангары. Раз уж плотина ГЭС рядом, первая ступень каскада, то и тон здесь задаёт Сибирский энергетический институт. Есть ещё иркутский геологический, у него музей. Там серебряные деревья с висячими ветками, выросшие в пещерах от капающей воды. На них в царстве ночи должны садиться светящиеся синие птицы. В другой витрине из прозрачной глыбы кварца торчит кристалл горного хрусталя – сокровище горного короля. По форме – отточенный карандаш, размером со старый советский огнетушитель. На самом Байкале, в Листвянке – лимнологический, сиречь озёрный, институт, тоже с музеем. В Академгородке построено сколько-то жилых пятиэтажек. Небольшой микрорайон Иркутска, только на отшибе.

Всё же замкнутость даёт себя знать. Уж как там живут в Листвянке, а в Академгородке довольно своеобычно. С молодыми всё ясно – гитара, песни, походы. Каждые выходные на Байкал. Старшие хранят молодую дружбу, плавно перерастающую в собутыльничество. Как темнеть, начинается шарканье тапочек по лестницам и бесконечные звонки во все двери. А Тане Сарматовой чуть за сорок. Двадцать лет была душой компании. Свет не производил такой славной женщины. Сын здесь вырос и отсюда уехал. Когда свалил муж, прежде всю душу вымотавши, Таня мгновенно включилась в режим ожидания. Оно затянулось в оцепененье ограниченного круга людей. Скоро обнаружилось, что весёлый нрав – хрупкое достоинство. Парадный фасад Таниной личности рухнул, и обломков было не собрать. В голове замелькало бесконечное поминанье женатых друзей. И свет клином сошёлся на единственном неокольцованном, на Жене Безруких. Вейся, вейся и пади на его голову, заговор.

Но таков был заговор высших сил, что заговор по назначенью не попадал. Стекал куда-то на поколенье вниз и там кружил, складывая новые пары двадцатилетних. Утром на спортплощадке играли в футбол. В одной из двух мужских команд нападающим была Валя Пармёнова, детдомовка, с лицом, чуть тронутым полиомиелитом. В СЭИ она числилась дочерью полка. Коренаста, крепконога, упряма и сердита, как волчонок. Ладно. Хоч воно i хмарнесеньке, а всеж теплесеньке. И Танин наговор, провисевши всю ночь в ветвях суковатой берёзы, сел, как хорошая шапка, на лопоухую голову вратаря. Сработал, только не сразу и не вдруг. Коленки, разбитые при отражении мощных Валиных ударов, до свадьбы успели десять раз зажить. И то чудо, что сработал. Валя Пармёнова слыла таким непарнокопытным – караул кричи.

Вот уж год прошёл Таниного пока ещё безобидного волхвованья. Ершистые футболисты ясной осенью съездили вместе на капусту. В Москве из НИИ всю жизнь посылали на картошку, а здесь только так – на капусту. И в учрежденческих столовых у нас всю дорогу к дежурной котлете было стандартное картофельное пюре, а в Иркутске к бледному от хлеба шницелю для контраста – тёмная тушёная капуста. Дальше, мягкой зимой вся эта молодёжная команда по воскресеньям ходила на лыжах туда, в сторону Слюдянки. В раскрытых, как книга, распадках щетинились рисованные тонким пером лиственницы, на полгода лишённые хвои. Бурной весною, сбегающей с гор, те же и оне же чапали пешкой – здесь так говорят, – без ночёвки, по шпалам заброшенной байкальской дороги. Там раньше вечно происходили крушенья, пришлось рельсы от берега здорово отодвинуть. Вратарь с нападающей теперь всякий раз несли вдвоём казённое сэишное ведро с уже начищенной картошкой и нашинкованной капустой – для варева. Наконец пришло футбольное лето. Поездки на Ольхон, с палатками и полуночными кострами. Наши двое сидят рядом, глядя в огонь. Поют не Бог весть какими голосами, но довольно стройно:

В комнате давно кончилась беда,
Есть у нас питьё, есть у нас еда,
И давно вода есть на этаже –
Отчего ж тогда пусто на душе?

Неправда, на душе не пусто, совсем наоборот. Рассветает, тёплые клубы тумана катятся с одного берега узкого острова на другой. День настаёт яркий – прилежный взор следить бы мог полёт Тани Сарматовой на раздутой юбке над каменистым плоскогорьем, где в расщелинах качаются жёлтые маки. Она довольно громко на неведомо у кого перенятом шаманском наречии посылает к шайтану и неподатливого Женю Безруких, и всю нашу мало оборудованную для веселья планету. Уже к вечеру, озирая сверху пустынную местность вблизи переправы на Ольхон, замечает – Валя Пармёнова с парнями лезет в пещеру. Во-он, заползает на брюхе тесным лазом, по уши вымазавшись глиной. А Женя Безруких в этот день не попался на глаза неопытной ведьме. Он ещё на острове. Стоит с другом у подножия водопада. Спорят, заглушая шум воды, и голоса отражаются скалой, скрывающей их от Таниного неусыпного досмотра.

Теперешние Танины проклятья точно так же не досягали Жени Безруких, как раньше её же приворотная ворожба. И не заметно было, чтобы обрушились на чью-нибудь голову вблизи. Вот разве овцы у бурятов дохли в то лето. Весь бурный период Таниного соломенного вдовства и самодеятельного ведовства Женя Безруких жил своей обычной, безгрешно размеренной жизнью. Реализовывал как умел гражданскую свободу одиночества. Бегал в шерстяном динамовском костюме холодными утрами по мокрым листьям. Читал самиздат, привезённый из Ленинграда. Без паники ждал утвержденья докторской. Обменивался на ходу приветствиями с недавними выпускницами иркутского университета. А уж они, при всей скромности одежд, были крепки той откровенной сибирской красотой, до которой Ренуару во всяком случае слабовато. Так или иначе, Женя Безруких подогрел ненависть Тани Сарматовой до такого градуса, что ежели б узнал, то не в шутку встревожился.

Вот уж вторая безмужняя осень наступает Тане на пятки. Пожовкли листя, потухли очi, природа спить i дума спить. Тут ВАК (переводится как Высшая аттестационная комиссия) снёс яичко в Женин почтовый ящик – пришло извещение об утверждении. В СЭИ пили, всяк согласно своему обыкновенью. То есть в основном допьяна, виновник же торжества весьма умеренно. И опять он, треклятый, ни к кому не присватался. Сразу за этим праздником приспел другой: на деньги из директорского фонда сыграли пышную футбольную свадьбу. Будто сорок отцов в полном согласии отдавали дочь. От общего вздоха облегченья повалился забор на спортплощадке, уж давно расшатанный высокой энергетикой игроков. В порядке величайшего исключения молодым поднесли на блюдечке с голубой каёмочкой ключи от двухкомнатной квартиры. Жаловать так жаловать. Да и было что дарить! Таня Сарматова уезжала насовсем, нянчить раннего внука. С нами крестная сила! Каково-то ей будет, без метлы полетавши, люльку качать! Ой горько будет, ой горько! Нет, это гости за столом кричат. А сами думают хором: получила эта девочка свою норму бед или жизнь догонит и ещё добавит?

Хорошо ли, плохо ли, все фигуры разведены. Опять ложится чёрно-белая зима в лиственничные распадки. Встаёт поздняя заря, и чёткой тушью проступают хрупкие ветви с шишечками, завязанными, как узелки, – на память о событиях минувшего года.


Десять половиц

Весна на радость не похожа...

Сергей Есенин

Вымыла пол до середины девятиметровой комнаты, выжимает тряпку в ведро. Как бы не забрызгать постелей. Она, Галя, спит на узкой кровати с матерью, Нелька точно так же со своей. Матери не разговаривают, а когда заговорят, Галиной не поздоровится. Во всяком случае, пузырёк с кислотой Галя находила в той, ихней тумбочке. Дым пошёл, как открыла, а вылить не решилась. Потом флакон исчез – небось Нелька потихоньку выбросила, но спрашивать страшно. Девочки идут от школы вместе, возле барака расходятся. Развесила мокрую мешковину на батарее. Батарея одна, зато здоровенная, стены – фанерка да штукатурка. Из приёмника слышна музыка, далёкая и строгая. Мать на дежурстве в метро, вернётся ночью, трамваи ходят долго. Вагон будет вздрагивать, нечаянно позванивая, мать начнёт клевать носом на жёстком сиденье. Нелина тоже придёт за полночь – станки работают в три смены. Засыпая, Галя протянет руку в темноту, пожмёт Нелькину уже вытянутую руку. Нет, больше так не будет. Стоит беспокойная весна, всё меняющая, независимо от того, пойдёт ли Галя на фильм в клуб "Коммуна". Уходя, Нелька молча выложила перед ней билет. Галя вымыла пять половиц из десяти, как велит мать. Хорошо, что их чётное число, всё бы так легко делилось. Звуки незнакомых инструментов стараются сделать стыдное не стыдным, обидное не обидным.

Оторванный контроль выброшен, билет засунут в неглубокий карман. Осталось прижаться к одному из редко поставленных домов, не со стороны подъездов, а с другой, и глядеть в освещённые окна. Играют на пианино, женщина поёт правильно, как по радио: видишь, как прелестно море, как волнуется оно. У матерей теперь никого нет, а раньше, если редко кто притащится, они, ещё не поссорившиеся, в две глотки выгоняли дочерей гулять, а там уж сами разбирались. Хорошо было ходить с Нелькой под окнами, тыкать пальцами в оранжевые абажуры, хихикать на редко где попадающихся дядек в трусах и в майках. Нелькина мать вроде бы держится, Галина совсем притихла.

Весна хороша сама по себе, можно ничего от неё не ждать. Море волнуется где-то очень далеко, а здесь налетевший южный ветер захлопывает рамы. Стёкла не вылетели, обошлось. Чужая жизнь интересней кино. В ней есть ковры с загадочным узором и шкафы с зеркалами, из которых глядит мрак окраины. Велюровые шляпки отдыхают на вешалках, будто дама сняла лёгкую голову, не нужную ей до утра. Синие стеклянные вазочки на комодах оберегают хрупкие сухие цветы. Полуторные никелированные кровати со свинчивающимися шишечками притаились до ночи. Вызвездило, и Галя уж не Галя, а приёмыш бездонного неба. В квартирах ведомственного дома всё идёт своим чередом. Раздеваются, укладываются люди, тушат свет. Несколько девичьих голосов в стороне прокричали нестройно из песни: то ли луковичка, то ли репка, то ль забыла, то ли любишь крепко – и смолкли. Постучала в окно своего барака. Иди гуляй – ответил ломающийся голос. Обила с ног глину и пошла, поднявши глаза – там, в вышине, свершается отстранённое течение светил.

Здесь, внизу, происходят свои события. Вот палец прошила на швейной машинке – посылали от школы на фабрику "Вымпел". Ноготь сходил три раза. А то позапрошлой весной Нелька придумала таскать у матерей мелочь. После матери спохватились, но Нелька успела с шиком сводить Галю в парк Горького. Переростки, они наконец узнали, какова кирпичная крошка красных дорожек. Нелька воровато сорвала полкисти бледной сирени. Везучая, живо нашла счастье и великодушно отдала Гале. Лодки толкались боками на тесном пруду, цепляясь вёслами. Беседку, выдвинутую к воде, несла река – смотри хоть до головокруженья. На карусели им достались лебеди с выгнутыми шеями, кабинка колеса обозрения раскачалась на ветру, мороженое таяло во рту крупинками. Через год муж старшей сестры Тамары Вознесенской покатал их, троих малявок, на тёмно-сером "Москвиче". Проехали с ветерком мимо группы парней, и Нелька выплюнула шелуху от семечек в лицо самому наглому. Зимой с осторожкой пролезали на каток в казармы. Раз отправились в сумерках за Духовской переулок на мусульманское кладбище. Могилы с полумесяцем – жуть. Сейчас у Нельки парень, как у матерей было в той же девятиметровой комнате. Не смея больше встревать, Галя спустя полчаса села на ящик. Прижалась спиной к стене барака – та пропускала тепло изнутри. Наконец выглянула Нелька: иди, дура, домой. После буркнула, пока Галя ложилась: завтра он и для тебя приведёт. Всё решилось само собой, без Гали. Время обошло по кругу, поколенье сменилось. Теперь уже не матери, а они с Нелькой будут делить жизненное пространство в десять половиц, тьму, пахнущую штукатуркой, и однажды кого-то не сумеют поделить. Знакомые Нелькины пальцы вцепятся в Галины волосы, и ничего нельзя будет ни объяснить, ни поправить. Галя высунула руку из-под одеяла, нащупала встречную и, успокоенная до поры коротким прикосновеньем, уснула. О завтрашнем дне не успела подумать, его злоба – завтра.

День пришёл со своей злобой. Парни встретили их поодаль от женской школы, только прямо взглянуть им в лицо Галя побоялась. Кудрявый, что повыше, облапил её, другой, невысокого росточка, весь какой-то уценённый, взял под руку Нельку. После первых же произнесённых фраз до Гали дошло: с ней идёт вчерашний, пославший её – иди, гуляй. Расстались не доходя до барака, кавалеры обещались прийти, чуть стемнеет. Нелька всю дорогу молчала, дома молча вытирала три стакана и пол-литровую банку. Потом разговорилась, учила, как пить водку: зажми нос – и залпом, вот и вся наука.

Нет, не вся. Остальная дышала тёплым туманом – пришёл со вчерашним южным ветром. Почки успели раскрыться, и хорошо, что успели. Сидели вчетвером, сумерничали, подвинув тумбочку на середину, Галя с кудрявым, Нелька с прилизанным. Разлили водку, Галя зажала нос, как велели, Нелька сунула ей питьё. Галя бойко опрокинула свои четверть стакана и тут же повалилась снопом. Ломкий голос орал над её головой: ты что делаешь, сука! И Нелька отчаянно пела фабричное:

Не кичися, девушка,
Своей красотой,
Бог тебя накажет
Серной кислотой.

Но Галя уже видела рай – не дальше соседнего дома. Качели-лодочки с намалёванными цветами, бетонные лягушки вкруг пруда, плакучие ивы. Тележки с газированной водой, лестница к бегущей воде, омывающей райский сад. †

 о нас
 гостевая
 архив журналов
 архив материалов
 обсуждение
 авторы

 Публикация

обсудить в форуме

распечатать

авторы:

Наталья Арбузова


 Память

Александр Юликов
Тесный круг

22 января о. Александру Меню исполнилось бы 73 года. Дух его был бодр, ясен, молод, и потому трудно представить его себе постаревшим. Разве что седины прибавилось бы. А вот каким он был в молодости, помнят теперь, наверное, немногие. О своих первых встречах с пастырем рассказывает художник, оформивший большинство книг о. Александра. 

 Свидетельство

Дмитрий Гаричев
Осколок

"Николо-Берлюковская пустынь (село Авдотьино Ногинского района Подмосковья) два года назад отметила 400-летие. Испытав за века взлёты и упадок, пустынь была прославлена многими чудотворениями от обретённого образа "Лобзание Иисуса Христа Иудою". Главным событием юбилейного года в Берлюках стало водружение креста на колокольне возрождающейся обители..." 

   о нас   контакты   стать попечителем   подписка на журнал
RELIGARE.RU
портал "РЕЛИГИЯ и СМИ" Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100