Rambler's Top100

12/2006

ВЫСТАВКИ

Цвет звука

Вера Калмыкова

"Цвет звука" в Павловском Посаде, "Цвет звука и окрестности" в соседнем Орехово-Зуеве... Череда выставок, вызвавших большой интерес зрителей в городах Подмосковья и в Москве, явила зрителям синтез музыки и изобразительного искусства. В живописи, рисованной и компьютерной графике, произведениях декоративно-прикладного искусства, фотографии, скульптуре, инсталляции звучала симфония мира, услышанная художниками и ярко воплощённая в зримых образах.


Возможно ли изобразить музыку средствами живописной пластики, вообще – передать "информацию" или "идею" одного искусства средствами другого? Когда-то, во времена доисторические, возможен был настоящий синтез искусств. Собственно, только он и существовал: театр не отличался от живописи, музыка – от слова, всё существовало нераздельно.

Выставка "Цвет звука", начавшая с лета 2006 г. путешествие по выставочным залам Подмосковья, – не просто собрание визуальных произведений "на тему" музыки. Она наглядно продемонстрировала, что одно искусство может оказаться в роли "переводчика" другого, и визуальные произведения суть результаты такого перевода.

Выставочный проект "Цвет звука" задумали год назад художник Ирина Ратуш, Маргарита Ивановна Маркова, директор выставочного зала "Дом Широкова" в Павловском Посаде, и автор этих строк. Мы регулярно, раз в месяц, собирались в "Доме Широкова" вместе с художниками Андреем Бозиным, Анной Голубевой, Сергеем Ивановым, Александром Коваленко, Игорем Семенниковым; позже "подтянулись" Анна Куликова, Валерий Линовицкий, Люба Платонова, Сергей Яковлев.

Поначалу было не очень понятно, как и что делать. Ирина Ратуш предложила коллегам "написать" или "нарисовать" какое-нибудь музыкальное произведение. Им оказалась "Токката и фуга ре-минор" Иоганна Себастьяна Баха. Первую работу на "Токкату" принёс Андрей Бозин: карандашный эскиз будущего полотна. Картины на музыку Баха решили делать размером 120х40 см, чтобы при монтаже можно было собрать из них "орган".

На третью встречу уже пятеро художников принесли свои работы на тему Баха, и мы ахнули: при разности стилей, техник, манер на картинах доминируют одни и те же цвета – чёрный, голубой и оранжево-розовый. Цвет всё и объединил. Без него жёсткая дизайнерская конструкция Анны Голубевой, композиционно делящаяся на три части, как и сама "Токката", классически-техничная абстракция Андрея Бозина с её тяжёлой и мощной фактурой, тонкая, прозрачная живопись Иры Ратуш с разливом мазков-"нот" по вертикали, северный пейзаж Валерия Линовицкого и фотографика Александра Коваленко, решённые в традиционно-символическом ключе, вряд ли смогли бы сосуществовать "в одной упряжке".

Идея соответствия музыки и цвета, мелодии и фактуры, звука и грубой материи носится в воздухе, оживая то в одно, то в другое столетие. Удивительно не то, что эта идея коснулась нас, а то, что мы нашли и приобщили единомышленников. Соткать гобелен к выставке за один год нереально, время его изготовления – три года. Оказалось, что Люба Платонова независимо от нас начала гобелен по А. Мальциусу ("Чёрные колючие глаза"), в котором разноцветная тёмная шерсть сочетается с лёгким синтетиком, и стоит воздуху двинуться – часть поверхности начинает шевелиться и летит, летит...

Кроме всего прочего, нам хотелось ещё и проверить, можно ли оживить прекрасный призрак прошлого: способны ли сегодня несколько художников на какое-то время стать "творческой группой" (какими были "Бубновый валет" или "Голубая роза"), чтобы идти к единой творческой цели, решая общую задачу.

Личные амбиции существуют всегда, но, как мне кажется, во взаимодействии получаешь больше, чем в печальном и угрюмом (или благостном и самоупоённом) одиночестве. Не выйдя за пределы собственных рефлексий, не увидишь себя с той стороны, откуда смотрит внешний мир. Искусство – выход из тюрьмы собственного "я". Мы – в мире, где всё на всё влияет, где два кванта, однажды встретившись и тут же навсегда разбежавшись, так же навсегда оказываются под воздействием друг друга, где невозможно сказать "ах", чтобы где-нибудь не сошла лавина. В этом мире каждый из нас, говорящий и действующий только "за себя", оказывается вовлечён в густую сеть контактов, и каждое слово возвращается, подобно комете, с хвостом непредсказуемых последствий...

Однако ближе к цвету и к звуку.

Есть несколько возможностей "изобразить музыку". Например, написать (нарисовать, слепить, вырезать, соткать) музыкальный инструмент. Зритель воскрешает в своём воображении звуки арфы, гитары, там-тама, клавикордов. Художник даёт знак, зритель идёт по сценарию. Неизвестный господин из города Льежа начала XV века изобразил на куске пергамента "Видение Господа на троне". В центре композиции – Господь, вокруг – старцы (пророки, а может, и цари Израиля) с музыкальными инструментами в руках – понятно, поют Ему хвалы. Есть термин "ангельская музыка", используемый применительно к живописным сюжетам с поющими ангелами.

В основном на таких "знаковых" работах была построена выставка "Звук и образ. Музыка в русском искусстве XI – XX вв." в Третьяковской галерее (2002). Хотя, конечно же, в той экспозиции было и много иного.

На нашей выставке "знаковых" работ было очень мало. Хотя совсем уйти от этого не удалось. Фитоинсталляция Елены Ревякиной – орган, сделанный из стволов борщевика, в заповедных местах достигающего высоты яблони. В скульптурах Сергея Яковлева есть флейта ("Флейта Крысолова") и уши ("Имеющие уши"). Но при кажущейся "знаковости" здесь всё "наоборот": флейтист запихивает инструмент в рот крысе, а с ушами и вовсе что-то странное: кто тут "имеющие"?.. Знак не даёт сценария, а посему перестаёт быть знаком.

Можно использовать не знак, а символ, создать изображение, которое вызовет определённые ассоциации. Скажем, ампирная колокольня, летящая в небо от плотных чёрных облаков (Александр Коваленко), – здесь срабатывает комплекс представлений о Русской Церкви, её трагической истории, особенно в ХХ веке. Или – "Альбинони. Адажио" (Анна Голубева): на белом поле, словно прорастая из него, возникает сложный жёлтый, серый, оттеняя параболу – знак движения и бок скрипки – и крест. Сразу вспоминается "Роза и крест" Блока. Или – её же "Призрак оперы" (варианты 1 и 2, "мужской" и "женский"). Здесь всё построено на общекультурной символике: зеркало – отражение – свеча – ткань – покрывало – парик, собственно, почти маска. Или – одинокая обледеневшая скала, над которой зыблется северное сияние (Валерий Линовицкий). Тоже понятно: северное сияние – феномен из феноменов, привет из космоса. Величественно, непознаваемо, страшно.

Андрей Бозин балансирует между знаком и символом: в картине "В. А. Моцарт. Реквием. Lacrymosa (Слёзная)" задействован весь набор представлений о душе, освободившейся от тела и поднимающейся в горние выси: тут и само тело, смятое, как сношенное тряпьё, и "принимающая инстанция" в виде бестелесных духов, и световой столб, по которому проходит Путь. То же – в его картине "К. Орф. Кармина Бурана", где с поверхности бешено вращающейся Земли обречены сорваться её хрупкие порождения...

А можно взять обыденную вещь, предмет и заставить их звучать. Таковы работы Анны Голубевой: "Г. Брегович. Саундтрек к фильму "Королева Марго"", "Т. Уэйтс. Little drop of poison", "Х. Зиммер. We are now free". На первой – латунные чайник, чайничек и таз на красной ткани; на второй – бутылки, эмалированный кофейник, яйцо, вобла и газета; на третьей, очень сложной по цвету, по изысканной коралловой тёплой гамме, – сидящая в окружении керамики, раковин и цветов женщина. Признаюсь в любви к "Little drop of poison". Когда включаешь запись, этот нагловатый мужской голос с нарочитыми характерными интонациями превращает "натюрморт" в "жанровую живопись", потому что бутылки и синий кофейник сами ведут мелодию, и где-то возникает образ или след мужчины, который всё это сейчас употреблял или, во всяком случае, собирался, но вот отошёл... Без музыки живопись смотрится по-другому, образа мужчины не возникает.

"Знак" и "символ" пускают зрительские ассоциации по заданному пути, "предмет" стимулирует возникновение неконтролируемых ассоциаций. Можно создать собственную предметную среду, расставив в ней акценты "по прихоти своей", придав космогоническое значение вещам, совершенно нейтральным во внехудожественном мире. Так работает Ирина Ратуш. Её "сакральный набор" – домик, дерево (с поднятыми кверху ветвями или с круглой кроной), ломтик арбуза (может превращаться в лодку), цветущая поляна. С их помощью воплощены "Сезария Эвора", "Туман над Янцзы" Б. Гребенщикова, его же "Великая железнодорожная симфония", "When the music's over" группы "Doors", музыка Перу. И. Ратуш создаёт не "эквивалент музыки" – скорее "эквивалент своего впечатления от музыки"; идёт не прямо "от текста к тексту", а через посредующую инстанцию – самоё себя, одинаково отдающую должное "живописной" и "музыкальной" сторонам, а при необходимости – "литературной" или "театральной". Недаром на картине "Эдит Пиаф" нет и намёка на присутствие певицы или её голоса, зато есть автопортрет воспринимающей пение и – сквозь него – мир.

Фотохудожнику Сергею Иванову ближе всего мир "до семиотики", до придания разным явлениям знаковых функций. Потому-то С. Иванов пошёл от идеи одиночного, единственного "звука": ведь был же он таким, даже если потом попал в тенёта, в бешеное многозвучье "Воспоминаний о Китае" Жана-Мишеля Жарра. На фотографиях Иванова всё единственно, будь то плывущая по тусклой воде чайка, капля воды с отражающимися в ней ветвями или концентрические круги замёрзшей лужи. Макросъёмка оказалась способной показать "первопредставления" о мире, которые, наверное, и есть взыскуемая этнологами архаика. Получается такой (если уместно это слово) контрапункт к "Воспоминаниям о Китае" и адресация к самому Китаю: молчание – созерцание – неподвижность.

Игорь Семенников, автор живописного "метода асимметричной плоскости", от "сюжета", "литературности", "интеллектуализма" тоже пришёл к абстракции, к интуитивному. Большой путь – от трёх асимметричных полотен на мотивы Моцарта до живописи, посвящённой Третьей симфонии С. Рахманинова ("Часть III. Lento. Allegro moderato. № 1–3"). Когда Игорь принёс работы по Рахманинову, Саша Коваленко сказал: "Ну вот, наконец я вижу именно ЦВЕТ и именно ЗВУКА!"

Сам Коваленко оттолкнулся не столько от "цвета", сколько от "явления мира", которому некоторый цвет свойственен по определению: огонь красный ("Р. Шмидл. Sagittarus"), снег белый ("Р. Штраус. Полька Pizzicato"), осенний лист жёлтый ("А. Вивальди. Времена года. Осень"), дождь, допустим, голубой и/или зелёный ("Мишель Легран. Les Parapluies ("Шербурские зонтики")"), а дерево – ясно, какое (опять-таки "Токката"). Вместе с цветом пришла фактура, вещество, благодаря возможностям компьютерной графики акцентированное, данное в своём изначальном, что ли, качестве, не оприходованном цивилизацией.

А что же "творческое взаимодействие", каковы его результаты? Керамист Анна Куликова оказывается чрезвычайно близка к живописному языку, к мазку, гамме Ирины Ратуш, и вот – декоративные тарелки, решённые в совершенно нетипичном (во всяком случае, нечастом) для декоративно-прикладного искусства ключе. Ещё удивительное: цветовая гамма симфонии Рахманинова в восприятии И. Семенникова очень близка к той, которую увидела в рахманиновском "Музыкальном моменте" А. Голубева. Колорит для Моцарта в основном одинаковый у Бозина и Семенникова...

Что же касается "попадания" визуального в музыкальное, адекватности прообразу, – не мне судить. Скажу только, что "приз зрительских симпатий" (не единственный, но единодушный) получил И. Семенников за работу "А. Шнитке. Синяя птица". Его решение опиралось на эстетику татлинского "Третьего Интернационала". Перекличка шла и через материал (металл – оргстекло – дерево), и через художественный язык, на котором этот материал "зазвучал". Для Семенникова такая "конгениальность" скорее естественна: в "Моцарте" он – пусть играя, пародируя, – напоминает о живописной манере, современной великому венцу.

После информации, прозвучавшей на телеканале "Культура" и в "Вестях", на выставке в павлово-посадском "Доме Широкова" побывало множество зрителей. Нечастое явление для нестоличных залов. Это – главное: экспозицию смотрели и "слушали". А мы уже начали работать над следующим проектом – "Цвет слова", получив благословение одного из священников Павловского Посада, участвовавшего в наших разговорах об искусстве.

Выставка "Цвет звука" переходит в область "прошедшего". И какой-нибудь квант, оставшийся от наших трудных и радостных лета-осени 2006 года, будет носиться в бесконечном пространстве, задевая встречных боками.

Собственно, это нам и нужно. Только так, наверное, можно сделать мир чуточку лучше. †

 о нас
 гостевая
 архив журналов
 архив материалов
 обсуждение
 авторы

 Публикация

обсудить в форуме

распечатать

авторы:

Вера Калмыкова


 Память

Александр Юликов
Тесный круг

22 января о. Александру Меню исполнилось бы 73 года. Дух его был бодр, ясен, молод, и потому трудно представить его себе постаревшим. Разве что седины прибавилось бы. А вот каким он был в молодости, помнят теперь, наверное, немногие. О своих первых встречах с пастырем рассказывает художник, оформивший большинство книг о. Александра. 

 Свидетельство

Дмитрий Гаричев
Осколок

"Николо-Берлюковская пустынь (село Авдотьино Ногинского района Подмосковья) два года назад отметила 400-летие. Испытав за века взлёты и упадок, пустынь была прославлена многими чудотворениями от обретённого образа "Лобзание Иисуса Христа Иудою". Главным событием юбилейного года в Берлюках стало водружение креста на колокольне возрождающейся обители..." 

   о нас   контакты   стать попечителем   подписка на журнал
RELIGARE.RU
портал "РЕЛИГИЯ и СМИ" Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100