Rambler's Top100

12/2006

РАССКАЗЫ ИЗ ЖИЗНИ

Благодать

Наталья Петрова

На последних курсах университета я наладилась от ВООПИКа [1] ездить на лето в Толгский женский монастырь. Дело было в конце восьмидесятых, на волне перестройки Церкви начали возвращать разграбленное имущество, и монастырь попал в этот поток. Территорию освободили от заключённых Ярославской воспитательно-трудовой колонии малолетних преступников, которая обитала в святом месте последние лет десять, и Церковь прислала туда несколько монашек во главе с игуменьей Варварой и священником. Они огляделись и объявили народу, что никакая помощь не будет лишней. И это была чистая правда.

Центральный храм пытались взорвать ещё в революцию, но он устоял – только стены кое-где потрескались, и на них рваными ранами зияли варварски искалеченные долотом и опалённые взрывами фрески. За годы советской власти над монастырём потрудились ещё и дожди, и ветра, и снега. Здания стояли на земле, загаженной настолько, что на ней давно ничего не росло, только жалобно стонали и шептались остатки реликтовой кедровой рощи. По периметру монастырских стен шла колючая проволока. Хотя заключённых и замков здесь уже не было, ощущением погибели было пронизано всё – даже воздух внутри стен с "колючкой" отличался от того, что за воротами. Пришедшим на эти развалины предстояло отремонтировать здания, оживить землю, вырастить рощу и призвать сюда Божью благодать.

По зову Церкви в монастырь нагрянули строители и добровольцы – люди разные, от истово верующих до крепких шабашников безо всякого религиозного чувства. Однако Варвара отбирала работников строго, и ни до, ни после моего приезда не было ни одного серьёзного инцидента. Монашек было мало, рабочих много, паломников вроде нас – тоже мало; все со всеми общались просто, а атмосфера благого дела поднимала настроение. Мне доверили спускать в вёдрах грязь и землю с десятиметрового алтаря центрального храма – того самого, чьи изуродованные яркие фрески так меня поразили.

В свободное время нас послали пилить дрова, и тут я заметила, что монашки работают очень медленно: добровольцы на их фоне были просто торнадо. Несколько дней мы очень собой гордились, а потом обнаружили, что валимся с ног от усталости и кашляем чёрным – от алтарной грязи, а монашки держат тот же ровный темп и отлично себя чувствуют. Через пару дней ВООПИКовское руководство выгнало нас работать под проливной дождь, а игуменья Варвара своих монашек и послушниц распределила работать в помещении. Я оценила разумность монастырского управления и ушла на кухню мыть посуду – да там и осталась.

На кухне умело заправляли две послушницы – девушки простые, поселковые, из глубинки. Ладная Зинаида из Чувашии, под началом которой я драила бесконечный поток чашек и мисок, могла спеть любой мотив на три-четыре голоса, а тихая волоокая красавица Наташа из Тверской губернии просто была солнечный человек: заглянет в комнату – так даже погода проясняется.

Зинаида стала моей главной наставницей по части всего религиозного; от неё я узнала, что они с Натальей послушницы, а не монашки, то есть обетов ещё не давали, и что обетов три: послушание, безбрачие и нестяжательство. Ещё я узнала, что в послушницах можно три дня пробыть, а можно тридцать лет, потому что "как матушка решит, так и будет", и что если послушница уходит из монастыря, то греха на ней нет – пока обетов не дадено, она свободна.

Зинаида ведала всей уборкой на кухне, а красавицу Наташу поставили на готовку и раздачу еды. Даже второпях и через маленькое окошко, в которое она выдавала голодным рабочим миски и чашки, они разглядели Натальину красоту. Теперь трижды в день она шарахалась от настырных глаз, краснела от строительских шуточек и потом прибегала к нам жаловаться: "Я же в монастырь ушла, как раз чтоб их не видеть, – и надо ж так: только с ними и верчусь. И ведь ужасть их сколько! И лапищи тянут!" "Это тебе послушание такое, терпи, – назидательно говорила Зинаида. – Матушка знает, кому какое дело дать". Наталья на это руками своими красивыми всплёскивала, головкой точёной качала, но смирялась. "А тебя, Зинаида, с твоим голосом не в хор, а к мойке тоже для послушания поставили?" – приставала я. "Конечно", – отвечала Зинаида, нимало не смутившись.

На кухне я освоилась быстро, развеселилась и хохочу; сталкиваюсь на пороге с пожилой монашкой. "Зубы не показывай!" – строго приказывает она мне. Я опешила. Иду к своей наставнице: "Зин, а почему зубы нельзя показывать? А смеяться почему плохо?" "Уныние – грех, а печаль пристала нам, потому что Спаситель наш распят, – чинно отвечает Зинаида. – И вправду, немонастырский у нас с тобой дух был. Во испытание ты мне со своей смешинкой". "Ну-у-у, – разочарованно тяну я, уже привыкшая к кухонному веселью. – А радоваться можно?" "Радоваться – да", – улыбается Зинаида и затягивает "Царице моя Преблагая...". Голос у неё красивый, чистый, слух идеальный. Я заслушиваюсь и затихаю...

Через пару дней я нашла у Зинаиды ещё один талант. Её куда-то послали по делам, мы разминулись, и она написала записку, что да как делать в её отсутствие. У неё оказался красивый круглый почерк с лёгкими завитушками, при виде которого я, всегда царапавшая как курица лапой, пришла в восхищение и вечером попросила записать мне что-нибудь на память. "Я подумаю, – загадочно сказала Зинаида, – а ты пока исполняй своё послушание". Я не перечила – в те годы внутри меня и в стране был такой кавардак, что делать грязные горы посуды чистыми было самой что ни на есть осмысленной работой. В монастырь всё время приезжал народ и ел, ел, ел, так что чашки, ложки, кружки, крынки, миски шли в Толге потоком. А мы их мыли, мыли, мыли – и были счастливы.

За пределами трапезной монастырь жил совершенно неизвестным мне уставом. Я решила разобраться в нём и приставала к Зинаиде: "Почему нужно улыбаться? Зачем кого-то прощать? Чем докажете, что надо выполнять заповеди?" Однако послушница считала эти разговоры своей просветительской миссией и терпеливо отвечала.
С неделю я промучилась от непонимания новых для себя правил жизни, а потом стала замечать, что все спокойно следуют этим загадочным правилам, и им... хорошо. Мне говорят: "А ты просто попробуй – все вопросы-то и пройдут сами собой". И я стала обезьянничать: они улыбаются – и я улыбаюсь, они смиряются – и я смиряюсь. И мне тоже стало хорошо.

Единственное, что меня смущало, так это Божья благодать. На кухне и в храме все говорили про неё, а я вдруг поняла, что совершенно не знаю, что это. Как обычно, пристала к Зинаиде, и она ответила как "Отче наш": "Монастырь распространяет благодать вокруг себя. На тридцать километров". Я поразилась точности радиуса воздействия и спросила опять: "Да что такое эта благодать-то?" "А это то, что монастырь распространяет вокруг себя на тридцать километров", – нимало не смутившись, ответила послушница. Я похихикала над закольцованным ответом и... потянула её в сад отдыхать – в потоке наших мисок наметился редкий перерыв. Мы завалились под яблоню, Зинаида запела – и я вдруг всё-всё поняла про благодать, безо всяких слов.

В маленькой каморке при монастырских коровах жил сказочно красивый и румяный дед с седой бородой. Он был старшим по покосам. Я напросилась к нему, он глянул на мой городской вид, но согласился научить косить. В пять утра меня разбудила Зинаида и вместе с маленькой группой монашек вывела за ворота. В луга нас довезли на открытом старом грузовичке. С него было видно, как над Ярославлем поднималось красное зарево – в городе всё ещё работали вредные производства, и утром, когда воздух свеж и прозрачен, это особенно ощущалось.

Мы слезли с машины, дошли до лугов, дед объяснил новичкам, что тут к чему, и мы начали махать по траве. Я приноровилась, монашки запели – и я словно вошла в XIII век, когда монастырь был только основан и такие же разношёрстные люди строили его, косили сено на лугу и пели в полях. Через несколько часов сделали перерыв; пока пили молоко, дед осмотрел покос и остался доволен моим участком. "Городская, а рукастая", – пробасил он. Я была довольна так, как ни на одном благополучно сданном университетском экзамене.

Сено стали смётывать в стога. Оказалось, что свежескошенная трава очень тяжёлая – даже маленькие копны было ужасно трудно поднять, и я вся испыхтелась, пока приладилась. Обернулась на других – думаю, может, какой секрет увижу. И увидела: моя Зинаида чуть присела, взяла на вилы огромный стожище и играючи понесла его к основной копне. Водитель грузовичка восхищённо зацокал, наблюдая маленькую складную бабу, легко вышагивающую с огроменной ношей: "Ах, какая мамка!.."

Меня тоже занимало, как же это Зинаида станет монашкой и у неё не будет детишек. Однажды я спросила её об этом – и тут она впервые ушла от ответа, обойдясь рассуждением о любви к Богу, которое меня совсем не устроило. Но я решила, что это уж очень личное дело, и не стала приставать.

Как-то дед-косарь мне сказал: "Хорошая ты девка. Я договорюся, чтоб тябе место в монастыре дяржали до 25 лет, хочешь? Бросай свой унивярсятет, будешь мяне портянки стирать!" Университет и вправду надоел, но идея засесть здесь навеки "не показалась": мехмат-то закончится через годик, а монастырь – нет.

Тут я впервые всерьёз задумалась о своих отношениях с Толгой: мне здесь очень нравилось жить, но принадлежать я ничему не хотела – ни городу, ни деревне, ни монастырю, ни комсомолу, ни семье, ни службе. Я была в монастыре по своей воле, и эта свобода давала радость.

Старик несколько дней за мной наблюдал, а потом, усмехнувшись, заметил: "Верно ты ня согласилась. По работе тябе в монастырь можна, это да. А по шустрости – няльзя". Монашки рядом понимающе заулыбались, вопрос был исчерпан, и мне полегчало.

А ещё через пару недель мы выяснили, что у деда нашего есть жена в деревне, семеро детей, и младшему ещё десяти нет. "Ай да дед! – восхитилась я. – А ещё звал портянки стирать. Ай да шалун!" Дед заулыбался в усы, но достоинства не потерял. Он вообще его не терял и был в большой чести у матушки, потому что дело своё знал, работал с утра до вечера, не пил и со всеми ладил. По деревенским меркам он в монастыре очень хорошо зарабатывал да ещё трапезничал бесплатно, так что весь его заработок шёл на семью. Выходило, что по всем статьям он справный мужик, да ещё и с юмором.

Вообще, несмотря на распространённое мнение, будто в монастырь уходят от неудачной жизни, среди насельниц и сезонных трудников было больше работящих баб и мужиков, чем в потоке паломников и просто любопытствующих. Игуменья Варвара как-то объяснила мне, что основная масса приезжающих больше съедает, чем привозит, и не окупает своё пребывание работой. Однако на сотню убыточных иждивенцев всегда приходится один дельный человек, который либо привозит что-то в дар, либо работает так, что в целом монастырский бюджет пополняется. Много лет спустя, занявшись бизнесом, я узнала, что игуменья практически процитировала знаменитый закон Парето: 20% клиентов приносят компании 80% дохода, а остальные 80% клиентов – соответственно, 20%. Однако если в монастыре не будет потока нерентабельных легкотрудников, то не пойдёт по городам и весям народная молва – и не приедет в Толгу тот "золотой паломник", кто сторицей окупит затраты на поток.

Меня тогда очень впечатлила бесстрашная монастырская экономика: ведь если монастырь не рассчитает своих сил, ему придётся туго. Но Толга спокойно следовала проверенному веками принципу и поднималась из руин. Через много лет, расспрашивая успешных бизнесменов, начинавших с нуля, о том, как им это удалось, я снова услышала: если идёшь своей дорогой, просто будь твёрд и постоянен, и удача найдёт тебя.

Как-то вечером, ожидая, когда освободится священник, я стояла с ним рядом и невольно слышала, что и как рассказывают ему люди. Это были не исповеди – просто просьбы, жалобы, напоминания, но у меня возникло чувство, что беднягу буквально поедают проблемами. Я искренне порадовалась необременительности работы посудомойки и впервые задумалась, какими силами священник выдерживает проходящий через него поток людских страданий. Ведь я обессилела от сострадания за пятнадцать минут, а для него такое общение – каждодневный труд. Я прониклась глубочайшим уважением к его работе.

Приглядевшись к постоянным обитателям Толги: монашкам, послушницам, верующим рабочим, – я поняла, что у них очень здоровая психика. Может, поэтому паломникам в монастыре так легко. Конечно, случались и здесь конфликты, разочарования и горести, но все они умирялись под покровом благодати, которая – поверите ли? – действительно распространялась на тридцать километров вокруг. Наверное, дело в том, что целью жизни и главной работой этих людей было обретение и распространение этой самой благодати.

Через много лет я приехала в Толгу на майские праздники на машине: случайно рассказала приятелю про своё давнее паломничество, и мы решили съездить посмотреть, как там теперь. Нас встретили цветущий монастырь, похожий на игрушку, ослепительные фрески на галерее главного собора и роскошный алтарь, с которого я когда-то травила ведёрки с грязью. Мы подивились отстроенным и нарядным домикам и ухоженным клумбам, заглянули через решёточку в прохладную кедровую рощу, а потом решили побродить каждый сам по себе, и я пошла искать Зинаиду. Я медленно шла на кухню через цветущий яблоневый сад и легко дышала: за перестройку ярославские производства рухнули, над городом уже не стояло зарево от вредных отходов – и ничто не мешало сладкому аромату, разливавшемуся над Толгой. Благодать!

Проскользнувшая мимо монашка показалась мне знакомой, я догнала её и узнала волоокую Наталью. Мы поздоровались, обрадовались встрече, и, слово за слово, я спросила про Зинаиду. "Ушла Зинаида, – пожав плечами, ответила Наталья. – Аллергия у неё возникла на порошки, не могла больше посуду мыть. Все руки обсыпало, она и ушла". Памятуя, что игуменья давала работу для испытания, я не стала спрашивать, почему ловкую и работящую Зину не пристроили к другому делу. Не пристроили – значит, не захотели.

Надо сказать, спустя год после нашего с Зинаидой знакомства её перевели на новую территорию: монастырю дали какие-то хозяйственные постройки в нескольких километрах езды, и она трудилась там. Обнаружив это в тогдашний очередной приезд, я пошла просить благословения у игуменьи повидаться с подругой – монастырская машина ходила туда каждое утро. Варвара глянула на меня сурово и ответила: "Это монастырь. Мы к сёстрам родителей, бывает, не пускаем, а тут знакомые. Не надо". Так что уже тогда, лет пять назад, немонастырское веселье наших встреч заметили и пресекли. Но обманывать здесь не станут. Не захоти Варвара нашей встречи сейчас, спустя несколько лет, – просто отказала бы, как тогда, и всё. А перечить я бы не стала. Толга – редкое место, где я уважаю запреты.

Значит, Зинаида и вправду ушла из монастыря детишек рожать. Я обрадовалась и подумала, что раз такова оказалась её судьба, то я недаром была послана ей "во испытание". И хотя она теперь потерялась из виду окончательно, у меня на сердце стало легко, как тогда, в яблоневом саду. Хорошо, что она ушла. Ей семья больше подходит, как и певучее веселье, за которое меня монашки упрекали. Всё-таки не хватало нам частушек на покосе! Вот теперь Зина, Бог даст, распоётся в каком-нибудь чувашском хоре...

"И где ж теперь Зинаида?" – полюбопытствовала я у Натальи. "Ушла, так мы теперь про неё не ведаем. А ты часы у нас забыла, сестра". "Когда?" "А вот как оставила, так и храним. Много лет они здесь уже. Пойдём, отдам – я теперь ведаю паломническим корпусом и всё утерянное берегу". Я слегка опешила и пошла за ней, по дороге силясь припомнить хоть что-то про утраченные часы, но не смогла. Наталья, похоже, хорошо прижилась в монастыре за эти годы: от неё шло тепло и спокойствие, и я легко шагала за ней по дорожкам, обсаженным цветами.

Она привела меня в комнатку при паломнических палатах и вынула из ящика коробку из-под обуви, в которой лежала масса мелочей: брошки, несколько часов, нательные иконки, кольца и даже портсигар. Монашка вынула маленькие дешёвые дамские часики и протянула их мне: "Это твои". "Не помню". "Зато я помню". "А если ты ошиблась и я чужое заберу?" "Ну, тогда вернёшь, как Бог велит. Бери", – сказала Наталья настойчиво. Я подумала: в последний раз я была здесь семь лет назад – не отказывать же человеку, который так долго хранил мою вещь в полуразрушенном бедном монастыре, ожидая моего возвращения.

Я взяла часы, завёрнутые Натальей в бумажку, поблагодарила, она перекрестила меня. Мы попрощались. Я нашла приятеля, поехали домой. По дороге он долго молчал, потом сказал: "Я стоял в церкви, а от них шло тепло. От монашек. Это может быть?" "Легко, – ответила я и спросила почти шутя: – А благодать от них шла?" Он серьёзно задумался и ответил: "Да, хоть я и не знаю, что это. Но что-то было. Вот даже тут – иначе, чем там", – и он ткнул пальцем в сторону уходившего вдаль шоссе.

Я рассказала ему историю про часы, он заинтересовался и спросил, остались ли у меня фото с тех пор, – хотел посмотреть, как Толга выглядела в те годы, когда шла реставрация. По возвращении я полезла на антресоли и достала альбом. Приятель стал разбирать пожелтевшие картинки, тыкал пальцем в фигуры, а я объясняла: это подъезд к ещё полуразрушенному монастырю, это Наталья в трапезной, это Варвара выходит из своей чёрной "Волги", это дед-косарь в лугах...

"А это кто?" – приятель вытащил фотографию, на которой мы с Зинаидой поём в яблоневом саду. Я пригляделась: на руке у неё видны часы... те самые, которые теперь лежали у меня в кармане. Я вынула их, расправила бумажку, в которую они были завёрнуты. На листочке незабываемо красивым Зинаидиным почерком было написано:

"Царице моя Преблагая, надеждо моя, Богородице, приятелище сирых и странных предстательнице, скорбящих радосте, обидимых покровительнице. Зриши мою беду, зриши мою скорбь. Помози ми, яко немощну, окорми мя, яко странна. Обиду мою веси, разреши ту яко волиши. Яко не имам иныя помощи, разве Тебе, ни иныя предстательницы, ни благия утешительницы, токмо Тебе, о, Богомати. Яко да сохраниши мя и покрыеши во веки веков. Аминь".

Я не ношу часов – чувство времени в последние годы установилось во мне само, так что живу по внутренним ритмам. Но Зинаидины часики храню – вместе с мелодией этой молитвы и запахом утреннего покоса, вместе со всем, что согревает и наполняет меня силой и внутренней музыкой. Все эти годы во мне тикают счастливые часы: восстановленное из руин, время радости поёт во мне – и вокруг. Может быть, именно это и есть благодать. †


[1]

ВООПИК – Всесоюзное общество охраны памятников истории и культуры.

 о нас
 гостевая
 архив журналов
 архив материалов
 обсуждение
 авторы

 Публикация

обсудить в форуме

распечатать

авторы:

Наталья Петрова


 Память

Александр Юликов
Тесный круг

22 января о. Александру Меню исполнилось бы 73 года. Дух его был бодр, ясен, молод, и потому трудно представить его себе постаревшим. Разве что седины прибавилось бы. А вот каким он был в молодости, помнят теперь, наверное, немногие. О своих первых встречах с пастырем рассказывает художник, оформивший большинство книг о. Александра. 

 Свидетельство

Дмитрий Гаричев
Осколок

"Николо-Берлюковская пустынь (село Авдотьино Ногинского района Подмосковья) два года назад отметила 400-летие. Испытав за века взлёты и упадок, пустынь была прославлена многими чудотворениями от обретённого образа "Лобзание Иисуса Христа Иудою". Главным событием юбилейного года в Берлюках стало водружение креста на колокольне возрождающейся обители..." 

   о нас   контакты   стать попечителем   подписка на журнал
RELIGARE.RU
портал "РЕЛИГИЯ и СМИ" Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100